Здравствуйте, Олег Николаевич. На Ваше предложение в “Русской идее“ отвечу попозже. Начал по возможности конкретизировать, но не хотелось бы чего-либо упустить. А для просмотра “Сибирского цирюльника“ у меня даже и желания не возникало. Давно уже почувствовал, что в работах Михалкова чего-то существенного не достаёт. В то же время какой-то натянутости, искусственности, попыток заполнить формой отсутствие самого главного - в избытке. Аж привкус от эстетской слащавости горьковатый остаётся. Не смотрел его и “Утомлённые солнцем“. Даже каналы переключал, когда были трансляции. А постановку Бондарчука “Они сражались за Родину“ сколько раз смотрел, а как запускают в эфир - опять притягивает. При всём значительном количестве фильмов о Великой Отечественной войне фильм Бондарчука просто охватывает своей глубиной проникновения сценариста и режиссёра в тематику, в специфичность момента. Поистине надо быть настоящим мужчиной, чтобы так передать все нюансы, интонации диалогов, поступков настоящих мужиков. А построение кадров, монтаж. Просто поражает ряд планов эпизода с мощной бомбёжкой. Гигантские взрывы, идущие шквалом, стеной, походя измельчая в щепочки избы, мелкие люди на их фоне на переправе. Т. е. выстраивается физическая соразмерность. И потом – раз! Из застилающего небо дыма проявляется лицо человека во весь экран. Пошло сопоставление по иной плоскости – духовной. И, вероятно, не зря именно в этот момент происходит обращение солдата к Богу. А диалог Шукшина с копающим поваром. Это вообще невыразимо. Сродни самой одарённейшей симфонией. А разговор с командиром, когда тот наливает Шукшину “наградную“. В каждом жесте, в каждом слове, взгляде видишь, осознаёшь, что перед тобой настоящие мужики. Мужики, защищающие родное и любимое до боли. Причём, как я заметил, женщины не могут уловить психологию ситуации. Как-то, наверно, далеко это от них. Так оно, правда, лучше и будет. Вспомнил к слову один эпизод и своей службы в армии. Закончили учебку. Подошло время крупной отправки. Был, по-моему, конец октября. Меня оставили для прохождения дальнейшей службы в части. Пошли в караул. Заступаю на пост. И в это время начинается погрузка курсантов на машины. Темно. Стоит, сливаясь с непроницаемым небом, стеной длинная четырехэтажная казарма екатерининских времён. Светятся окна, а у её подножия чёрные силуэты крытых машин, горят фары, направленные в мою сторону. Толком ничего не видно. Рокот, гул ревущих ураловских моторов. Через него выкрики сержантами и старшинами фамилий. Маленькие, безликие фигурки в шинелях, отделяющиеся поспешно, суетливо от шеренг, и бегущие в новых, ещё скрипящих и пропитанных кожевенным запахом сапогах, с вещмешками к машинам. Там среди них был и мой взвод. Парни, которых знал пофамильно, поимённо. Парни, с которыми вместе прикалывались, гоготали в курилке, с которыми вместе разворачивали сапогами млеющий от жары асфальт на плацу, подскакивали по команде “Подъём!“ одичавшие и стриженные как бобики, грузили уголь, висели на брусьях… Сейчас их не было. А было только безликое, послушное неведомой воле месиво, поглощаемое бесконечностью как пастями машинами. Так и осталась в памяти эта погрузка. Не знаю, почему рассказал. Так, к слову.