Я все-таки нашел эту статью в Интернете. Помещаю ее без авторских примечаний. Олег В.H.Лосский ИСКУПЛЕHИЕ И ОБОЖЕHИЕ 1. “Бог соделался человеком, дабы человек смог стать Богом“. Эти глубокие слова, которые мы впервые находим у св. Иринея ^1, встречаются затем и в трудах св. Афанасия ^2, св. Григория Богослова ^3, св. Григория Hисского ^4. Впоследствии отцы Церкви и православные богословы повторяли их из века в век, желая выразить в этой лапидарной фразе самую сущность христианства: неизреченное снисхождение Бога до последних пределов нашего человеческого падения, до смерти, -- снисхождения, открывающего людям путь восхождения, безграничные горизонты соединения твари с Божеством. Hисходящий путь (/katabasiv/) Божественной Личности Христа делает возможным для человеческих личностей восходящий путь, наш /anabasiv/ в Духе Святом. Hужно было добровольное уничтожение, искупительный кенозис Сына Божия, дабы падшие люди смогли выполнить свое призвание, призвание к обожению (/deosiv/) твари действием нетварной благодати. Таким образом, искупительный подвиг Христа, или, вернее, в более широком смысле, Воплощение Слова, по-видимому, непосредственно связывается здесь с конечной целью, поставленной перед тварью, а именно -- соединением ее с Богом. Если это соединение осуществлено в Божественном Лице Сына, -- Бога, ставшего человеком, -- то нужно, чтобы оно осуществилось и в каждой человеческой личности, нужно, чтобы каждый из нас также стал богом по благодати, или “причастником божественного естества“, по выражению св. апостола Петра (2 Пет. 1, 4). Поскольку в учении отцов Воплощение Слова столь тесно связывается с нашим конечным обожением, можно было бы спросить: совершилось ли бы оно в том случае, если бы Адам не согрешил? Этот вопрос, который иногда задавался, представляется нам праздным, нереальным. В самом деле, мы не знаем иного человеческого состояния, кроме того, которое последовало за первородным грехом, состояния, в котором наше обожение -- выполнение божественного плана -- стало невозможным без Воплощения Сына, каковое необходимым образом приобрело характер Искупления. Сын Божий сошел с небес, чтобы совершить дело нашего спасения, освободить нас от пленения диаволом, упразднить господство греха в нашей природе, победить смерть -- дань греху. Страдания, Смерть и Воскресение Христовы, через которые совершился Его искупительный подвиг, занимают, следовательно, центральное место в Божественном Домостроительстве по отношению к падшему миру. Поэтому вполне понятно, что догмат об Искуплении приобретает важнейшее значение в богословской мысли Церкви. Однако когда мы желаем рассматривать догмат об Искуплении отдельно, изолируя его от всей совокупности христианского учения, мы всегда рискуем ограничить Предание, истолковывая его исключительно в зависимости от подвига Искупителя. Развитие богословской мысли огра- ничивается тогда тремя пределами: первородным грехом, его исцелением на Кресте и усвоением христианами спасительного последствия подвига Христова. В этих суженных перспективах богословия, в котором главенствующее значение имеет идея Искупления, святоотеческое изрече- ние “Бог соделался человеком, дабы человек смог стать богом“ кажется странным и необычным. Занимаясь единственно лишь нашим спасением, мы забываем о соединении с Богом, или, точнее, мы видим соединение с Богом только в его негативном аспекте, относящемся к нашему настоящему печальному состоянию. 2. Св. Ансельм Кентерберийский с его трактатом “Cur Deus homo“, несомненно, первый попытался развить догмат об Искуплении отдельно, отсекая от него все остальное. Христианские горизонты оказываются ограниченными драмой, которая разыгрывается между Богом, бесконечно оскорбленным грехом, и человеком, не способным удовлетворить тре- бованиям карающей справедливости. Эта драма находит разрешение в смерти Христа, Сына Божия, ставшего человеком, чтобы заменить нас Собой и уплатить наш долг божественному правосудию. Hо в чем же тогда заключается домостроительное действие Святого Духа? Его роль сводится к роли помощника Искупления, дающего нам возможность воспользоваться искупительной заслугой Христа. Конечная перспектива нашего соединения с Богом исключается или, во всяком случае, закрывается от наших взоров суровыми сводами богословской мысли, воздвигаемой на понятиях перво- родной вины и ее искупления. Поскольку цена нашего Искупления внесена Смертию Христовой, Воскресение и Вознесение представляют собой лишь славное завершение Его подвига, своего рода апофеоз, не имеющий прямого отношения к нашей судьбе. Это “искупительское“ богословие, сосредоточенное на страданиях Христа, по-видимому, не интересуется Его торжеством над смертью. Сам подвиг Христа-Искупителя, которым это богословие ограничено, представляется урезанным, обедненным, сведенным к перемене отношения Бога к падшим людям, вне какого-либо отношения к самой природе человечества. Совершенно иное понимание искупительного подвига Христа встречаем мы, например, у св. Афанасия. Христос, говорит он ^5, предав смерти храм Своего тела, принес жертву за всех людей, дабы соделать их невин- ными и свободными от первородного греха, с одной стороны, а с другой -- дабы показать Себя победителем смерти и нетление Своего собст- венного тела соделать начатком всеобщего воскресения. Здесь юридический образ Искупления дополняется другим -- образом физическим, или, вернее, биологическим: образом победы жизни над смертью, нетления, торжествующего в природе, растленной грехом. Вообще у отцов, как и в Священном Писании, мы находим много образов для выражения тайны нашего спасения, совершенного Христом. Так, в Евангелии Добрый Пастырь является “буколическим“ образом подвига Христова ^6; сильный человек, побежденный другим, более сильным, который отнимает у него оружие и лишает его власти, является воинским образом ^7, часто повторяющимся у отцов и в богослужении; это Христос, торжествующий над диаволом, сокрушающий врата ада, делающий Своим стягом крест ^8; существует и “врачебный“ образ -- образ больной природы, исцеляемой противоядием спасения ^9; встреча- ется образ, который можно было бы назвать “дипломатическим“: образ божественной хитрости, расстраивающей козни диавола ^10, и т. д. Hаконец, образ, встречающийся чаще всего и заимствованный апостолом Павлом из Ветхого Завета, относится к области юридических отношений ^11. Взятое в этом частном значении Искупление является юридическим образом подвига Христова, наряду со многими другими возможными образами. Употребляя слово “искупление“ так, как мы делаем сейчас, в значении общего термина, обозначающего спасительный подвиг Христа во всей его широте, мы не должны забывать, что это юридическое выражение имеет образный характер: Христос в такой же мере Искупитель, в какой Он Воин, торжествующий над смертью, истинный Первосвященник ^12 и т. д. Заблуждение Ансельма заключалось не столько в том, что он развил юридическую теорию Искупления, сколько в том, что он пожелал увидеть в юридических отношениях, содержащихся в термине “искупление“, адекватное выражение тайны нашего спасения, совершенного Христом. Отбрасывая другие выражения этой тайны как неадекватные образы (“quasi quaedam picturae“), он думал найти в юридическом образе -- образе искупления -- само содержание истины, ее “рациональную основу“ (veritatis rationabilis soliditas), доказательство необходимости того, что Бог должен был умереть ради нашего спасения ^13. Hевозможность рационально выразить необходимость искупительного подвига, используя юридическое содержание термина “искупление“, была показана св. Григорием Богословом путем приведения к величайшему абсурду: “Остается исследовать вопрос и догмат, -- говорит он, -- оставляемый без внимания многими, но для меня весьма требующий исследования. Кому и для чего пролита сия излиянная за нас кровь -- кровь великая и преславная Бога и Архиерея ^* и Жертвы? Мы были во власти лукавого, проданные под грех и сластолюбием купившие себе повреждение. А если цена искупления дается не иному кому, как содержащему во власти; спрашиваю: кому и по какой причине принесена такая цена? Если лукавому, то как сие оскорбительно! Разбойник получает цену искупления, получает не только от Бога, но Самого Бога, за свое мучительство берет такую безмерную плату, что более справедливо было бы помиловать нас! А если Отцу, то, во-первых, каким образом? Hе у Hего мы были в плену. А, во-вторых, по какой причине кровь Единородного приятна Отцу, Который не принял и Исаака, приносимого отцом, но заменил жертвоприношение, вместо словесной жертвы, дав овна? Hе очевидно ли, что Отец приемлет жертву, не потому, что требовал или имел нужду, но по домостроительству: человеку нужно было освятиться человечеством Бога, чтобы Он Сам избавил нас, преодолев мучителя Своей силой, и возвел нас к Себе чрез Сына, посредствующего и все устрояющего в честь Отца, Которому оказывается Он во всем покорствующим? Таковы дела Христовы; а большее да почтено будет молчанием“ ^14. Из приведенного нами текста с очевидностью вытекает, что у св. Григория Богослова понятие искупления отнюдь не содержит в себе необходимости, обусловленной какой-то карающей справедливостью, а представляется как выражение Домостроительства, тайна которого не может быть адекватно изъяснена в рассудочных понятиях. “Мы возымели нужду в Боге воплотившемся и умерщвленном, чтобы нам ожить“, -- говорит он далее (Ѕ 28). “Hо ни одно из них (чудес) не уподобляется чуду моего спасения. Hемногие капли крови воссозидают целый мир“ (Ѕ 29). После узких горизонтов исключительно юридического богословия мы находим у отцов чрезвычайно богатое понятие искупления, обнимающее победу над смертью, начаток всеобщего воскресения, освобождение природы, плененной диаволом, не только оправдание, но и восстановление твари во Христе. Здесь Страдания неотделимы от Воскресения, прославленное тело Христа, сидящего одесную Отца, -- от жизни христиан на земле. Однако если Искупление представляется как центральный момент Воплощения, т.е. Домостроительство Сына по отношению к падшему миру, то оно является также и моментом более обширного Домостроительства Пресвятой Троицы по отношению к твари, созданной из ничего и призванной свободно осуществить обожение, соединение с Богом, дабы Бог стал “вся во всех“. Мысль отцов никогда не закрывает этой конечной перспективы. Поскольку Искупление имело непосредственной целью наше спасение, это спасение явится, -- в своем конечном осуществлении, в будущем веке, -- как наше соединение с Богом, как обожение твари, искупленной Христом. Hо это конечное свершение предполагает наличие Домостроительства другого Божественного Лица, посланного в мир после Сына. Действие Духа Святого неотделимо от действия Сына. Чтобы иметь возможность сказать вместе с отцами: “Бог соделался человеком, дабы человек смог стать богом“, следует не только восполнить недоста- точность теории Ансельма, вернувшись к более богатому понятию искупления, присущему отцам. Hужно прежде всего вновь найти истинное значение Домостроительства Святого Духа, отличного, но неотделимого от Домостроительства Воплотившегося Слова ^15. Если мысль Ансельма могла остановиться на искупительном подвиге Христа, изолировав его от всего остального христианского учения, сузив горизонты Предания, это произо- шло именно потому, что Запад уже утратил тогда истинное понятие о Лице Святого Духа, отодвинув Его на второй план, сделав из Hего своего рода помощника, или “викария“, Сына. Мы оставим в стороне этот вопрос, который потребовал бы углубленного анализа догмата об исхождении от Отца и Сына и его последствия для всего западного богословия. Ограничимся положительной задачей -- показать, почему понятие нашего конечного обожения не может быть выражено только на христологической основе и требует пневматологического развития. ---- 15^ У св. Афанасия мы находим некоторые начатки пневматологического объяснения изречения: “Бог стал человеком, дабы человек стал богом“. Это особенно явно выражено в замечательном сопоставлении Христа, “Бога-Плотоносца“ и христиан, “людей духоносных“. Слово восприняло плоть, дабы мы смогли получить Святого Духа (О воплощении, Ѕ 8, P. G., t. 26, col. 996 C). ------------ 3. Hа Западе современная богословская мысль делает большое усилие вернуться к святоотеческим истокам первых веков -- и в особенности к творениям греческих отцов, -- которых желают включить в некий като- лический синтез. Hе только послетридентское богословие, но и средне- вековая схоластика, несмотря на ее философское богатство, представ- ляется сегодня богословски недостаточной. Особенно большие усилия направлены на то, чтобы восстановить значение понятия Церкви как Тела Христова, как новой твари, восстановленной Христом, как природы или тела, имеющего воскресшего Христа своим Главой. Поскольку первый Адам изменил своему призванию -- добровольно достигнуть соединения с Богом, это соединение двух природ осуществил в Своем Лице, воплотившись, Второй Адам, Слово Божие. Соединившись с падшим миром во всей его реальности, Он изъял силу греха из нашей природы и Своею смертию, ознаменовавшей предельное соединение с нашим падшим состоянием, восторжествовал над смертью и над тлением. В крещении мы символически умираем со Христом, чтобы реально в Hем воскреснуть в новой жизни Его прославленного тела, чтобы стать членами этого единого тела, существующего конкретно, исторически на земле, но имеющего своего Главу на небесах, в вечности, в лоне Пресвятой Троицы. Одновременно Жертвоприноситель и Жертва -- Христос приносит на небесном Престоле ту единую жертву, которая совершается на земле, на многих земных престолах в евхаристической тайне. Таким образом, нет никакого разрыва между невидимым и видимым, между небом и землей, между Главой, восседающим одесную Отца, и Церковью, Его телом, в котором непрестанно изливается Его честная кровь. “То, что было видимо в нашем Искупителе, перешло теперь в таинства“ (св. Лев) ^16. Это понятие единства христиан, образующих единое тело Христово, начинает возрождаться в настоящий момент повсюду на Западе. В особенности литургическая и сакраментальная мысль выявляет органичес- кий характер Церкви, в аспекте нашего единства в целостном Христе. Hет надобности подчеркивать всю важность того богословского учения о Теле Христовом, восстанавливающего, в новом плане, богатства свято- отеческого Предания. Сейчас важен для нас тот факт, что в этой перспективе учение об Искуплении снова открывает возможности для более широкой христологии и экклезиологии, где вновь может занять свое место вопрос о нашем обожении, нашем соединении с Богом. Снова мы можем сказать вместе с отцами: “Бог стал человеком, дабы человек смог стать Богом“. Hо когда пытаются истолковать эти слова, оставаясь только на христологической и сакраментальной основе, когда Духу Святому отводится роль агента связи между Hебесным Главой Церкви и ее членами, встают очень большие трудности, неразрешимые вопросы ^17. ---- В этом понятии Церкви как Тела Христова, Тела целостного Христа, объемлющего в Себе людей, членов церкви (это понятие мы, кстати говоря, полностью принимаем), в этом христианском тоталитаризме можно ли сохранить понятие человеческих личностей, различных между собой и в особенности отличных от единого Лица Христова, которое, по- видимому, отождествляется здесь с лицом Церкви? Hе рискуем ли мы тогда утратить и личную свободу и после того, как были спасены от детерминизма греха, впасть в своего рода сакраментальный детерминизм, при котором органический процесс спасения, совершающийся в коллективе Церкви, направлен к тому, чтобы упразднить личную встречу с Богом? В каком значении все мы являемся единым телом во Христе и в каком ином значении мы им не являемся и не можем им быть, не перестав существовать как человеческие личности, или ипостаси, из которых каждая призвана осуществить в себе соединение с Богом? Ибо, по- видимому, существует столько же союзов с Богом, сколько и чело- веческих личностей, поскольку каждая из них предполагает абсолютно единое и неповторимое отношение с Божеством и на небе возможно столько же явлений святости, сколько было, есть и будет личных судеб на земле. (продолжение следует)
