Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

У Александра Меня я прочитал, что это слова молитвы: “Боже мой! Боже мой! [внемли мне] для чего Ты оставил меня? Далеки от спасения моего слова вопля моего...“(Пс.21:2)

Саш. И как же теперь? То есть, если это слова молитвы, то судя по продолжению молитвы Иисус должен был как бы продолжить: “Далеки от спасения моего слова вопля моего...“ Тогда это еще больше усугубляет дело. Что значит, когда Иисус говорит: “Далеки от спасения моего слова вопля моего...“. И конкретно, что же тогда означает “далеки от спсения моего...“. Как тогда это понимать? Я пока не могу понять. С уважением Виктор.

Виктор, прежде я не думал над этим вопросом, но предполагаю, что Христос действительно в этот момент весьма далёк от спасения в ветхозаветном смысле этого слова. Всё-таки ветхозаветное спасение - это спасение плоти от смерти. А спасение во Христе - это нечто совершенно иное. Если прочесть следующие строки того же псалма, то мы видим там: 5 На Тебя уповали отцы наши; уповали, и Ты избавлял их; 6 к Тебе взывали они, и были спасаемы; на Тебя уповали, и не оставались в стыде. Христос прекрасно осознаёт, что идёт на смерть. Сначала - смерть, и лишь после - воскресение. А ветхозаветное спасение - это спасение от земной смерти, и прежде распятия Христа не было и Воскресения. Принимая смерть на кресте Христос действительно весьма удалился от ветхозаветного “спасения“. Вот такие размышления. С уважением, Alexandr

Этот вопль относят к замению того , что Иисус действительно, а не призрачно, был (и есть) человек, во всем подобный нам, кроме греха. Поэтому, как и в Гефсиманском саду (где Он показывал в Себе естественную человеческую боязнь смерти, когда скорбел и тосковал), Христос показывает здесь естественную любовь к жизни. Второй ключ к интерпретации связан с тем что Он есть Агнец Божий, вземляй грехи мира. Вот из под тяжести всех этих бывших и будущих грехов мира и размается этот вопль - как от лица всего вообще человечества. Третья интерпретация так поясняет этот вопль: “принимая на Себы лице иудеев, Спаситель выражает здесь следующее: почто Ты, Отче, оставил народ иудейский, чтоб он впал в такой тяжкий грех и подвергся погибели /вспомним тут Его скорбь о Иерусалиме/? Как происшедший от иудеев, Христос говорит - почто Ты оставил Моих сродников, Мой народ, что они сделали себе такое зло?“ К этому последнему пониманию вполне приложимы и дальнейшие слова Псалма - “Боже Боже, вскую оставил мя еси, далече от спасения Твоего словеса грехопадений моих“

То, что изложено ниже, не более, чем мои предположения. Буду рад критическим замечаниям. Человеческая душа Христа была не просто медиумом, через который озвучивались мысли предвечного Логоса. Нет, человеческая природа Христа — активный соучастник Его подвига. Она не пассивно претерпевает путь спасения, а активно идет по нему. И, поскольку это именно человеческая природа, человеческая душа, то для нее свойственны все природные, естественные реакции и стремления. Самое естественное, самое чистое и фундаментальное из человеческих стремлений — стремление к Богу, к радости Богообщения. Но в Гефсиманском саду надо согласиться на жертвенную смерть. Но чтобы умереть, человеческая природа Христа должна оказаться вне Бога. Там, где Бог — там не может быть смерти. Значит, чтобы войти в пространство смерти, чтобы сделать себя открытым для смерти, нужно отстранить себя от Бога. На Фаворе нельзя поставить крест. Христа в преображенном состоянии распять нельзя. Он не может умереть, если Его человечество пронизано Богом. Обоженная тварь недоступна тлению страданию и смерти. Замысел Бога состоял в том, чтобы Богочеловек умер и вошел в преисподнюю земли. Бог и человек должны разъединиться, чтобы Иисус смог войти в царство смерти и со своим человеческим естеством, ставшим смертным, ввести в бездну ада нетварную Божественную Личность Сына Божия. Войти в эту бездну можно было только совлечшись божественности. Поэтому прежде страданий Христос должен по своей человеческой природе остаться вне Бога, остаться в мире людей, стать до конца таким как мы. До этого Он был человеком Эдема. Теперь он становится человеком вне Эдема. Он становится грехом вместо нас. Он не согрешил, но вошел в состояние греховного отпадения от Бога (естественно, не нарушив волю Бога — ибо она в этом и состояла). Быть вне Бога — это смерть и это грех (грех не в смысле вины, а в смысле богоотчужденности). В это состояние и входит ныне Богочеловек. Чтобы войти в мир падшего человечества, перед Голгофой, Он выходит из Эдема, входит в падший мир и затем пойдет еще ниже — в ад. Ему нужно остановить жажду своей человеческой природы пребывания в Боге. Это желание, которое надо отстранить - самое святое желание: желание быть в Боге. Для природной воли человека естественно стремиться именно к обожению. “Ты создал нас для Себя“. Это природное стремление к обожению максимально чисто и максимально напряженно в Иисусе. И вот эту небывалую тягу к Богу теперь Ему нужно приостановить, оставить бездейственной эту природную тягу. Нужно согласиться на состояние Богооставленности. Человеческой природе надо не дать реализоваться в ее самом чистом, самом возвышенном действии, в энергии влечения к Богу. Значит, в Гефсимании идет борьба не с внешним искушением и не борьба с сомнением или со злом или с грехом, с чем-то богопротивным. В Гефсимании идет борьба со стремлением к Богу. Естественную волю Христа надо удержать. Хоть и понимает человеческий ум Иисуса, что нужно принять чашу смерти, но Его сердце рвется к Отцу. Ум должен преградить дорогу сердцу. Своим человеческим умом Христос преодолевает доброе стремление своего сердца. Умом Он и раньше знал, что надлежит пострадать Сыну Человеческому и что воскреснет. Впервые за всю евангельскую историю откровение божественной воли происходит не во Христе, а для Христа. Когда крик “почему Ты Меня оставил?” раздался из глубины человеческого сердца Христа, тогда же его человеческий разум сказал: “воля Твоя а не Моя да будет“. Искушение в пустыне шло извне. И это было отвержение именно внешнего искушения, а не борьба с Самим Собой. В Гефсимании нет внешнего искусителя и вообще нет искушения. Здесь борение - и борение любовью. Любовь должна на время прекратить свое непосредственное единящее действие, чтобы через эту промыслительную хитрость потом вовлечь в свое стремление не только душу Иисуса, но и весь мир, всех людей. Это борьба не со страстями и не с плотью. Это борьба с самим естеством: борьба со святым стремлением не расставаться с Богом. Не грех, а святость, не смерть, а жизнь предстают здесь как источник борьбы. Не просто желание жить надо побороть в Себе Христу, но желание жить в Боге. Оторвать Свою душу от Бога - вот что предстоит сде-лать Христу. Кому еще на земле приходилось совершать такое? Он отрекается от Божественной славы, от благодатной теофании в Себе, чтобы сделать и нас ее соучастниками - но уже по ту сторону Креста: в Пасхе. Адам захотел стать Богом вопреки воле Бога. Христос же должен перестать быть Богом по воле Бога. От Гефсимании до Пасхи человеческая природа Христа остается замкнутой в своем естественном состоянии вне благодати. При этом не происходит развоплощения в Божественной ипостаси Христа. “Почему Ты Меня оставил“ - это не крик Второй ипостаси к Первой. В Троице никакого раскола не произошло. Не произошло и отделение человеческой природы от Ипостаси Логоса. Но благодатные токи божественной природы ушли из человеческой природы Христа. Богу не трудно ограничить Свои проявления в мире. Человеку трудно без благодати. Не страх смерти и страдания, а ужас разрыва с Богом, ужас опустошения души от Бога и благодати — вот что терзает Христа в Гефсимании. Атеисту не понять этой скорби. Он не знает, что такое “жизнь в Боге“ и потому не знает, что такое “потерять Бога“. Но если даже душа христианина так тоскует, если утратит толику благодати и плачет о ней — то какова же была скорбь Человека, в котором обитала вся полнота Божества телесно, и который теперь отстраняет от Себя всю эту полноту? Только Христос знал — с Кем Он расстался, Кто оставил Его. Только Он знал Отца, а потому и мог знать, что значит быть вне Него. Во Христе была неизвестная ни одному человеческому существу жажда жизни в Боге. В каждом из нас эта гравитация в той или иной степени заглушена, но во Христе она могла реализовать в своем максимуме.

(Продолжение) В Гефсиманском борении благодать не укрепляет Христа. Не в Нем самом прозвучал голос Отца, а вне. Христос Сам есть максимальная теофания, явление славы Божией - “Он явил“. Христос есть чудо есть слава Божия. А здесь вне Него и для Него происходит некая параллельная теофания. Чтобы войти в мир смерти, Он должен был перестать сам быть теофанией. Человеческая природа должна перестать являть в себе божественную славу. Поэтому это борение не может быть преодолено притоком благодати извне: ведь цель борение и состоит в том, чтобы убедить душу пребыть некоторое время вне благодати. И, значит, решимость пребыть вне благодати не может быть подтверждена действием благодати в сердце Христа. Вне благодати Он должен преградить стремление Своей человеческой природы к благодати. Более “противоестественного“ действия не было во всю историю мироздания. Чтобы найти благодать - надо ее оставить. Божество должно вобрать в Себя потоки Своей энергии, отказаться от благодатного присутствия в “Сыне Своем возлюбленном“, в человеческой природе Христа. И это не менее противоестественно для Бога, чем для Авраама принести в жертву своего сына. И человек против своего естества должен добровольно войти туда, где совсем не место ему - в смерть. Чтобы спасти людей, необходимо было преодолеть стремление ежесекундно быть в Боге. Здесь заключается самое разительное различие между святоотеческим богословием искупления и обыденным современным пониманием. Памятуя очень хорошо о том, что Христос есть воплощенный Бог, обыденное христианское сознание очень легко забывает о Его человечности, о том, что значила Его человеческая воля в деле нашего спасения. И кажется, будто и гефсиманское борение преодолел Господь притоком божественной благодати, которая подкрепила Его человеческую немощь. Но нет — не благодатью преодолевает Христос борение, а именно и чисто человеческим волением. Поэтому не внутри него происходит благодатный прилив сил, но вне Него, рядом с Ним открывается горнее Присутствие: приходит Ангел (а не Отец) и укрепляет Его. Именно потому, что в душе Его уже не действует благодать, утешение дается Ему не внутренним помазанием, а извне. Но это именно для того, чтобы не снаружи, но изнутри исцелилась человеческая природа во Христе, своим собственным решением полностью вверяясь Божественной воле. Полностью - вплоть до утраты Бога... По мысли профессора Московской Духовной Академии М. Тареева, “для Христа тем тяжелее была эта борьба, тем труднее подвиг, чем полнее обитало в Нем Божество“. Отвращение от смерти Христос преодолел усилием человеческой воли. И через это была преодолена последняя преграда, которая отделяла человека от Бога: В то пространство смерти, которое отделяло человека от Бога, вошел Сын Божий в свободном согласии с человеческой волей. Смерть не могла быть извне навязана человеческой природе Христа. Ведь именно человеческой природе, а не божественной надо было страдать и умирать. Говоря о тайне Слова, ставшего плотью, можно сказать, что Христос — “трижды божественен“. Божественна Его Вечная Ипостась, Вторая Ипостась Троицы, Личность Предвечного Сына Божия. Божественна Его природа, которую Сын соразделяет с Отцем и Духом. Но и та человеческая природа, которую вобрала в Себя Божественная Личность Сына при вхождении в наш мир через Деву Марию, не чужда божественности. О подвижниках православная аскетика говорит: “чем Бог является по Своей природе, тем человек становится по благодати“. Эта благодатная обоженность характерна для человеческой природы Христа. Следовательно, и человеческая природа Христа, воипостазированная Личностью Слова, преображена божественной благодатью, благодатно “обожена“. Итак, Христос есть Бог: по Ипостаси; по природе и по благодати. На Голгофе и в Гефсимании Божественная Ипостась Сына осталась сама собой, она не утратила Своей Божественности. Божественная природа по прежнему оставалась Божественной, не претерпевая “ни тени перемены” и по прежнему находилась в полном подчинении Божественной Личности Сына. Но человеческая природа Христа перестала быть обоженной. В смерти Христа Божественность Христа обеднела лишь одним: благодатным обожением человеческой природы Христа. Единство Бога и человека во Христе в эти дни (от Гефсимании до Пасхи) стало лишь ипостасным (Единая и единственная Личность Христа владела всеми проявлениями и действиями как Божественной, так и человеческой природы Богочеловека). Но это единство перестало быть благодатно-действенным, проявленным и ощу-тимым в человеческой душе Христа. В Гефсимании благодать возвращается к Своему истоку, в горний мир. Христос же остается на земле и спускается под землю — в единстве с Божественной Ипостасью Слова (“во аде же с душею яко Бог”) но без благодатного укрепления свыше. Благодать возвращается в свой источник. Благодатные токи, исходящие от божественной природы Христа оставляют человеческую природу Христа, Его тело и душу, и туда теперь может войти смерть. Если бы Христос не желал войти в смерть - она и не могла бы войти в Него. Христос должен исцелить источник греха — человеческую волю. Эта человеческая воля, чтобы быть исцеленной в Нем, должна в Нем быть и должна — действовать. И весь путь Христа — это путь содействования, согласования действий человеческой воли и воли Божественной. Именно в Гефсимании мы и видим в предельно обнаженном виде действие человеческой воли Христа; это ее крик к Богу: я не хочу Тебя терять! Есть две смерти. Смерть не только расставание с телом и муки агонии. Истинная смерть — это лишение Богообщения. Одна смерть — отделение души от тела. Вторая — отделение души от Бога. В первой смерти происходит агония тела, во второй — агония души. Адам сначала, в эдемском грехе умер второй смертью, отторгнув свою душу от Источника жизни, а затем, спустя столетия, умер и первой, телесной смретью. Христос — “второй Адам” — также сначала умирает второй смертью (отделяется душа от Бога), а затем следует смерть первая: отделение души от тела. И вслед за этим преодолевается сначала та смерть, что в душе: по исполнении Жертвы душа Христа вновь на-полняется благодатной полнотой и от этой ее благодати разрушается ад, в который она спустилась, и, наконец, преодолевается та смерть, что разделила душу и тело: Хри-стос воскресает. Не только боль от гвоздей испытывал Христос. Была и иная боль — боль души. Ее нам открывает Гефсимания. И тогда мы лучше понимаем, какова же была та жертва, что была принесена воплотившейся Любовью. Есть последняя грань дарения, отдачи. Это отдача не части себя, но всего. Отдача жизни. В такой, всецелой отдаче, в жертве не остается уже никакого пространства, ко-торое было бы только “своим“, которое было бы загорожено от Того, к Кому идет человек своей любовью. Человек должен сам снять все преграды, которые отделяют его от Бога. Человек должен научиться любви, а любовь - это очень опасный подвиг. В любви человек теряет самого себя. Человек выходит за свои собственные пределы. Для полного преображения природной воли человека Иисуса Христа Божеством Логоса нужна была эта последняя отдача. Нужна она была и для того, чтобы Богочеловеком был принят в себя и тем самым исцелен, освящен не только человеческий опыт жизни, но и человеческий опыт смерти. “На час сей Я и пришел в мир“. Но Он пришел в мир с жизнью, Он - по настоящему живой. А в каждое живое существо Бог вложил боязнь перед смертью. Смерть - это то, что не есть Бог. Бог есть жизнь. Каждой человеческой душе, каждой живой душе вообще свойственно бояться того, что очевиднейшим образом не есть Бог - смерти. И вот человеческая душа Христа боится смерти - не трусит, а противится ей. Поэтому в Гефсиманском саду человеческая воля и душа Христа обращается к Отцу со словами: “Душа моя скорбит смертельно... Если возможно, да минует Меня чаша сия; впрочем, не как Я хочу, но как Ты...“ (Мат. 25. 38-39).

(Продолжение 2) Человек создан для жизни, а смерть - это то, что приходит к нам не от Бога. Бог смерти не сотворил, цветы зла Он не сеял,.. а они вон как заполонили весь мир челвоека. Смерть - это побочный продукт неправильного применения нашей свободы. Мы созданы для жизни, для вечного бытия. И именно к жизни влечет человека его основной инстинкт. И от смерти отводит человека его фундаментальный страх. Для человека, стремящегося к жизни, смерть есть предельно отвратительный предмет. Так у людей (по крайней мере людей Запада) есть инстиктивное отвращение к змеям. Так и у человека есть аллергия на смерть. Точнее - должна быть. В нас страх смерти притуплен (что оказывается одним из свидетельств о болезни духа). Каждый из нас привыкает умирать. Ведь любая болезнь - это уже опыт смерти. Болезнь уже затухание жизни, отпадение от полноты жизни. Мы приучаемся болеть. Мы входим в смерть постепенно через наши грехи и болезни. Болезнь обычно приходит не сама - она ведома грехом: нашим грехом она вводима в нашу жизнь. Человеку знаком опыт двойной смерти: как опыт обезжизнивания тела, так и опыт опустошения души, опыт самоудаления от Бога. Авангардные частицы небытия вторгаются в нашу жизнь и остаются в ней - как каверны в металле, как пузырьки воздуха в плохо выплавленном стекле. Мы привыкли носить инфекцию смерти в своем теле и в своей душе. Каждый человек в течение своей жизни постепенно привыкает к смерти. Ее ростки он носит в себе изначала, и растит их едва ли не всю свою сознательную жизнь. Там, где есть грех, там есть тень смерти. Человек еще при жизни свыкается со смертью. Но во Христе не было привычки грешить, а значит, и привычки умирать. Ему предстояло войти в радикально чужой опыт. Во Христе не было греха - значит, Он не привык к смерти. Он не привык грешить, и поэтому родился этот крик: “не надо смерти!“. Поэтому в Его душе происходит неслыханный в истории бунт против смерти, против небы-тия: “смерти не должно быть! Это - нечеловеческая чаша. Не человеку пить чашу смерти... И не Богу“. И потому с небывалой ранее в людях силой подымается в душе Христа протест против смерти, к границе которой Он подошел (именно так: обычно смерть подходит к людям, Христос же Сам подошел к ней). Тот, Кто в Себе несет “жизнь с избытком“ (Ин. 10,10), знает, что Ему предстоит пережить не просто физическую смерть - Ему предстоит войти во владения сатаны, в ад. Он знает, что разрушит империю врага, знает, что воскреснет. Знает — умом. А сердце — протестует против той конкретной черной реальности, к границе которой подошла душа. И потому — кровавый пот стекает с Его лица. Это протест против смер-ти, а не против Бога. Это онтологическая аллергия на то что чуждо бытию. Бог есть Сущий, а смерть не сущее. Это отторжение одного магнита от другого (там, впрочем, отталкиваются одинаково заряженные полюса, а здесь про-тивоположные). Здесь именно борение, а не сомнение. Термин сомнение здесь употреблять нельзя. Это не колебание воли. Колебание воли и сомнение возможно только в состоянии падшего человеческого естества: свобода выбора возникает только после грехопадения, когда человек начинает фантазировать, выдумывать смыслы. Человек видит добро там где его нет, стирается грань между добром и злом. Нажмите на глаза и мир начинает дрожать. Такое же нажатие на нашу совесть производит грех и все начинает двоиться. Но поврежденности ума во Христе нет. Поэтому нет колебаний между меньшим и большим добром. Есть такая решимость, которая не есть колебание и выбор. Если в ливень я иду домой - у меня нет выбора: хочу я дойти или останусь на ветру. Я всецело хочу дойти. Но это не означает, что мой путь беструден, безусилен, безвыборен. Лицо хочется отвернуть, ноги не могут идти... Так и Христос, не имея колебания между возможностями, которые кажутся равновеликими, претерпел бурю этого мира, и Его природно-человеческой воле нужно было непрестанное усилие. Его воля негреховна, но она оказалась в мире греха, не в своем мире, а потому должна претерпевать борение: “Это уже по человечески, Господи, мой Господи!“ (2 Цар. 7, 19). Но если борение - то с чем? Сатаны рядом нет. Гефсиманское борение не есть искушение. Христос не искушается в Гефсиманской саду. Искушение есть нечто приходя-щее извне; борение же - с самим собой. В Гефсимании евангелисты не видят сатану, который сеял бы сомнения в душе Христа. Значит это борение нельзя пояснять по пара-дигме искушения в пустыне. И обратно. Но и не с Богом борется Христос. Христос не Богоборец. Это борение с самим собой. Сама человеческая природа сложна. Есть свои стремления у души, тела, ума, эмоций. Два природных импульса борются в Нем. Оба они безгрешны и справедливы. Это борьба Эроса и Танатоса. Эрос — это позитивное стремление: жажда большей жизни. И чем чище душа тем более чистую и высокую жизнь она жаждет. Душа человека плотского жаждет плотской жизни. Душа духовного человека жаждет жизни в Боге. Танатос же - это негативное стремление в человеке, это бегство от смерти. Танатос, проявивший себя в Гефсиманском борении Христа - это безгрешный, природный страх. “Боится Христос смерти, но не трепещет, чтобы ясно пока-зать свойства обоих естеств. Различие между естественным и противоестественным страхом смерти для рассуди-тельных ясно и очевидно“ (преп. Иоанн Лествичник). “Страх страданий составляет принадлежность человеческой немощи“ (св. Григорий Нисский). Православие подчеркивает, что Господь “усвоил наши немощи“ , в том числе и страх страданий и смерти...“ Страх смерти — это природный страх: никакая природа не хочет своего унич-тожения, потому что смерть не создана Богом и есть нечто Богопротивное“, — поясняет В. Болотов . Это не выбор между “да“ и “нет“, а да — сквозь нет. Это как борьба со штормом: несогласие с ним требует битвы. “Отче! избавь меня от часа сего. Но на сей час Я и пришел“ (Ин. 12, 27). И преодолевается этот страх изнутри. Человеческий страх побеждается человеческой решимостью. Страх человеческой души побеждается решимостью человеческого ума. По слову св. Иринея Лионского, “Слово Божие побеждает его (сатану) посредством человеческой природы“ (Против ересей. 5,25). Итожа понимание спасения преп. Максимом Исповедником, С. Л. Епифанович пишет: “Все дело нашего спасения Логос произвел не творческой энергией Своей, которою Он все охватывал и объединял еще до воплощения, а Своей человеческой волей, которою Он произвел нравственное объединение через естественное устремление к Богу произволения и объединение его с волей Божией, словом, через все то, что было в воле и первого человека, но что не было им осуществлено“ . И лишь затем, когда “человек Иисус Христос“ (1 Тим. 2,5) прорвался сквозь страх смерти и принял волю Отца, Ему было дано благодатное утешение и укрепление. Благодать не играла здесь роль анестетика. С болью Христос должен был ос-таться один на один. В итоге переступается последняя грань, которая могла отъединить человека от Бога — опыт смерти. Христос умер, чтобы мы не боялись смерти. Он взял на себя немощи наши и ранами его исцелен наш страх смерти. И уже в “Деяниях апостолов” мы видим, что первомученик апостол Стефан смерти не боится — он видит в смерти ту дорогу, по которой Христос прошел ко Отцу.

Спасибо, о. Андрей.

>>>Буду рад критическим замечаниям. Ну что ж, критические замечания есть. В самой основе всего построения лежит весьма сомнительное предположение о разделённости Христа. Иными словами, Христос как-бы представляет Собой отдельно Бога, и отдельно - человека. Два в Одном. Таким образом, концепция смерти Христа приобретает весьма странные очертания: Христос разделяется в Себе, и попадает под собственные слова: “Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, и дом, разделившийся сам в себе, падет“(Лк.11.17) Эта концепция смерти Христа близка к самоубийству: Христос отделяет Себя от Бога, в результате чего умирает на кресте. А люди, распинающие Его, играют весьма второстепенную роль - ведь если Христос не отделится от Бога, то убить Его никто не сможет... Весьма сомнительное построение. Итак, назрел вопрос: смерть Христа - это по слову “дом, разделившийся сам в себе, падет“, или это результат внешнего воздействия людей, то есть по слову “что Ему должно.. быть убиту, и в третий день воскреснуть“? Собственно говоря, всё построение основано на предположении о раздельном параллельном существовании Христа-человека и Христа-Бога. То есть Христос-человек как-бы умирает на кресте, а Христос-Бог идёт по совершенно иному пути. Кратко изложу моё понимание этого вопроса: Христос имеет единство со Своей плотью на земле. Распятием Христа действительно убивают, то есть принудительно разделяют с Его плотью, заставляют Его дух покинуть плоть. (“Иисус, возгласив громким голосом, сказал: Отче! в руки Твои предаю дух Мой. И, сие сказав, испустил дух.“Лук.23:46) Это убийство выполняется извне, окружающими людьми. Однако, по закону Воскресения происходит следующее: 1) мертвая плоть Христа преображается в новую природу, становится сущностью иной природы. То есть разрушенный храм возводится заново, теперь в нетленной форме. 2) дух Христа возвращается в этот новый храм, и происходит Воскресение. Таким образом, Христос воскресает и снова становится богочеловеком во плоти, но плоть - иная, новая. Она обладает многими лучшими свойствами, чем обычная земная плоть, к которой мы привыкли. 3) В новой плоти Христос является ученикам, и наглядно показывает им реальность Своего Воскресения. Через некоторое время Христос восходит к Отцу Небесному, но в любой момент может сойти на землю, потому что эта Его плоть такова, что между небом и землёй позволяет проходить беспрепятственно. Я думаю, что Христос продемонстрировал людям закон воскресения. Своими действиями Христос воздвиг Воскресение для всех людей. Воскресение доступно всем людям, все званые. То есть Христос воскрес не вопреки закону, а согласно новому закону о воскресении. Он воскрес не в том смысле, что людям это никак недоступно, а в том смысле что и другие люди должны последовать за Христом, а Он поможет. И совершенно не важно то, что мы не наблюдаем сейчас воскресения праведников в новой преображенной плоти - незачем нам это видеть, если бы люди точно знали, а не верили, не искали, тогда бы смысл жизни на земле изменился принципиальным образом. Когда воскресение умерших станет видимо - это будет означать окончательное подведение итогов, жатву, и тогда всё тайное станет явным. Разумеется, я буду рад критическим замечаниям. С уважением,Alexandr

Виктору. Я не буду повторять тех богословских соображений, которые более компетентные участники привели ниже. Хотел бы поделиться своими личными соображениями, личными в смысле отношения к моей личной жизни. В жизни Христа вообще очень много значит тот факт, что Он Сам прошел через все, что сейчас проходим мы. Кроме греха, разумеется. Он не как тот вождь, который посылает людей на страдания и смерть, сам находясь в комфортных апартаментах. Христос Сам вначале прошел по тому пути, по которому идем сейчас мы. Он испытал непонимание семьи, недоверие и последующую брошенность друзьями, тяготы труда и материальной жизни, гонения религиозными деятелями фарисейского толка, осуждение срощенной с языческим государством религиозной верхушкой, тяжелейшие физические страдания и многое другое. Если посмотреть на твой вопрос с этой точки зрения, то лично для меня очень много значит тот факт, что Христос как человек в довершение всего вышеизложенного испытал еще и разъединенность с Богом. Значит, Он обязательно понимает, что чувствую в аналогичной ситуации я! Он понимает, как это тяжело, и, любя меня, не оставит без Своей поддержки. И еще это значит, что временная разъединенность с Богом еще ничего принципиально не значит... Это не значит, что Он СОВСЕМ меня оставил. Просто это для чего-то нужно. Может быть, чтобы что-то понять. Может, и еще для чего-то. Здесь необходимо доверие. Сергей

Да Александр! Я бы не сказал “Христос подошел к грани“, я бы сказал Господь, Бог-отец,подвел его к этой грани.Господу было угодно , что бы люди , увидили будущее,и главное , перестали бояться смерти житейской (вспомним , что под страхом этой смерти , люди неверующие,часто творят страшные вещи), и помнили о вечной жизни.Замечу , что в армии верующих очень легко узнать именно по их отношению к смерти ... Василий

Дорогой Отец Андрей. Спасибо Вам за столь подробный ответ. Написано все очень хорошо и красивым языком. Единственное я не понял только одного. Я не уловил четкой линии в вашем ответе. В частности, встречаются некоторые непонятные мне вещи. “Бог и человек должны разъедениться, чтобы Иисус смог войти в царство смерти и со своим человеческим ествеством, ставшим смертным, ввести в бездну ада нетварную Божественную Личность Сына Божия. Войти в эту бездну можно было только совлечшись божественности“. Каков механизм этого действа? А именно, каким образом входит в царство смерти Божественная Личность Христа, если для того, чтобы туда войти Христу необходимо ее “совлечшись“? Получается, что в царство смерти входит только лишь человек, но не Бог. Если условием входа в Ад Христа является разъединение Бога и человека, то тогда каким образом в Ад входит Божественная Личность Сына Божия? Самостоятельно? Без человеческой сущности Христа? Далее Вы кажется раскрываете свою мысль более подробно. “Но человеческая природа Христа перестала быть обоженной. В смерти Христа Божественность Христа обеднела лишь одним: благодатным обожением человеческой природы Христа. Единство Бога и человека во Христе в эти дни (от Гефсимании до Пасхи) стало лишь ипостасным (Единая и единственная Личность Христа владела всеми проявлениями и действиями как Божественной, так и человеческой природы Богочеловека). Но это единство перестало быть благодатно-действенным, проявленным и ощу-тимым в человеческой душе Христа“. Но я не пойму самого смысла фразы. Особенно вот этой: “В смерти Христа Божественность Христа обеднела лишь одним: благодатным обожением человеческой природы Христа“. Единство Бога и человека “в эти дни“ сохранилась на ипостасном уровне, но “человеческая природа Христа перестала быть обоженной“, Божественность Христа, как единой личности, сочетающей в себе две природы (человеческую и божественную), “обеднела лишь одним: благодатным обожением человеческой природы Христа“. Насколько я понимаю получается, что Христос сохранил в себе единство Бога и Человека на ипсотасном уровне (что значит, что обе эти природы в нем присутствуют и на ипостасном уровне Христос един), но просто Божественная природа перестала обожать человеческую природу Христа. Но тогда Христос не разделился, не отделился сам от себя (как минимум на ипостасном уровне), Бог как в нем был, так и остался. Если я правильно понял, то, сохраняя свое единство на ипостасном уровне, Христос, совлекшись божественности и умирая своей человечской природой, затягивает с собою в Ад природу Божественну, которая нераздельно присутствует в Христе, но не обожает Христа-человека в тот роковой момент. Это более менее понятно. Понятно также, что Бог умереть не может и поэтому Христос умирает только лишь как человек. А где же тогда в момент смерти Христа-человека его Божественная сущность? Получается, что она “приклеена“ к человеческой сущности Христа и увлекаема ее попадает в Ад. Вообще то не понятно каким в тот момент был сам Христос? Богом или человеком? Где именно был Христос? Это разделение творит грань, между Христом-Богом и Христом-человеком. Где в тот момент был сам Христос? В Боге или в человеке? Получается что умирая как человек, он все-таки оставался живым, он Боялся смерти и в тоже время знал, что умереть он не может, сошел в Ад, как человек смертный и также сошел в Ад, как Бог бессмертный. Отец Андрей. Объясните было ли здесь некое “раздвоение“ Христа на два (хотя я понимаю, что такого быть не может), но не могу все-таки понять этого момента. Как соеденить несоедениемое? Простите, если я не очень понятно выражаюсь. По другому не могу, но надеюсь, что смысл моего вопроса Вы поняли. С Уважением Виктор.

Уважаемый Виктор, очень прошу извинить меня за вторжение в Ваш вопрос о.Андрею, но возможно мои мысли Вам чем-то помогут. Сразу при этом оговорюсь, что я не претендую в каждом своем слове на абсолютную богословскую корректность, прошу за моими словами разглядеть основную мысль, которую я попытаюсь выразить. Каждый человек состоит из некоей духовной составляющей, являющейся как бы стержнем личности человека, определяющей общую направленность (вектор) его жизненных устремлений, с одной стороны, и физической оболочки, в которую я включил бы не только его материальное тело, но и душу в ее повседневных конкретных эмоциональных проявлениях (радость, печаль, гнев и т.п.) - с другой стороны. При этом я считаю, что руководящей составляющей, которая и определяет собственно личность человека, является первая, духовная. Мы знаем, что в людях может жить дух карьеризма, дух поиска приключений (на свою голову :)), дух жажды наживы и т.п. Это - главное, что руководит человеком и определяет его личность. Конкретные эмоциональные проявления в обыденной повседневной жизни при этом могут быть какие-угодно, часто не особо отличающиеся от других людей. Так вот, в моем представлении Христос - это обычный человек (во второй Своей составляющей), Духом которого является Сам Бог. Именно Бог, как Дух, является единственным “вектором“, “стержнем“ жизни Христа. Поскольку личность человека определяется его духовной составляющей, то в этом смысле человек Иисус Христос является Богом. Кстати, именно этого не понимают Свидетели Иеговы, задавая свой “каверзный“ вопрос: как мог Бог обращаться к Самому Себе. Бог есть Дух, а Дух не связан рамками времени и пространства. Даже в обычной жизни мы знаем, как например дух любви к одному конкретному человеку одновременно находится в нескольких совершенно разных людях (например, дух любви к моей жене - у меня и у тещи; это единственное что нас объединяет, но объединяет крепко). Точно так же Бог, который есть Дух, одновременно тогда находился и в личности Христа, будучи Его “стержнем“, и вне Его. Один и тот же дух вполне может обращаться к самому себе (см. мой пример с тещей). Далее. На мой взгляд, присутствие (и даже абсолютное присутствие) Духа Божьего не избавляет от страданий, не только физических, но и душевных. Присутствие Духа проявляется не в избавлении от душевных страданий, а в придании силы для их преодоления. Поэтому я понимаю так, что на кресте человеческое существо Иисуса Христа вопило от боли, боли во всех смыслах сразу. Особенно это проявилось в тот момент, когда Он ощутил Свою разъединенность с Источником Своей силы, приняв на себя бремя вины всех и каждого. Я писал уже ранее, что именно чувство вины разъединяет с Богом. Но даже в этот момент Он знал, Он продолжал верить в конечное торжество обетований Своего Отца. Даже если земной сын чувствует разъединенность со своим земным отцом, он ведь не перестает от этого быть его сыном. Справедливость Божья была удовлетворена тяжелейшей смертью человека Иисуса Христа, и затем Любовь Божья воскресила Его как Бога по Его духовной сущности; Бог (который есть Дух) умереть не может. Возьмем например, пример с надувным мячом. Его можно утопить, и мяч при этом полностью испытает все то подводное давление, как и любой другой предмет. Но он не удержится под водой, он всплывет. Его природа не позволяет ему утонуть. Интересно услышать Ваше общее мнение по этому поводу. Сергей

Сергей, весьма радуют грамотные рассуждения о сути взаимодейтсвия духа и тела. Но после упоминания о “Свидетелях“ что-то слегка расклеилось. То есть я согласен с “устройством мячика“, но не согласен с технологией “утолпления-всплывания“. Попытаюсь нарисовать моё понимание “картинки с мячиком“: Злодеями берётся мячик и начинает усиленно утапливаться. Мячик, естественно, по-природе своей стремится всплывать. Оболочка мячика подчиняется земным законам, в конце концов злодеи протыкают этот мячик и он перестаёт всплывать. Однако, кто-то ловит рукою воздух, всплывающий от мячика, и удерживает его. Затем брошенная разорванная оболочка от мячика преображается в оболочку из совершенного внеземного материала, который никакие злодеи проткнуть не смогут. Целостность оболочки мячика восстанавливается, и в конце концов рука, удерживающая пойманный воздух, помещает его внутрь преобразившейся оболочки. И вот после этого уже никакие силы не могут удержать этот новый мячик под водой - он стремительно вырывается наружу. Теперь его природа действительно не позволяет ему утонуть ни при каких условиях. Вот такие размышления возникли по этому поводу. С уважением,Alexandr

Саша, я конечно понимаю что из этого примера можно вытащить массу последующих примеров и “технологий“, но сам я закладывал только одну мысль - о том, что смерть не могла удержать Иисуса. Это я пишу чтобы насчет этого примера “не растекаться мыслию по древу“. А что “расклеилось“ со Свидетелями? Не понял. Сергей

Сергей, “Свидетели“ тут абсолютно были нипричем, просто до их упоминания всё было нормально, а потом появились всякие странности, вроде вот этого: >>>Справедливость Божья была удовлетворена тяжелейшей смертью человека Иисуса Христа Чушь полнейшая на мой взгляд, либо сказано некорректно (где-то я уже слышал подобные взгляды, только не помню где). То есть я понимаю идею, но формулировка сама по себе звучит абсолютно некорректно, подобно нижеследующему: “Кровожадное Нечто жаждет удовлетворения, и насытится Оно только тяжелейшей смертью Сына Человеческого - Иисуса Христа.“

Александру Смирнову. Откровенно признаюсь, я очень не люблю заниматься оттачиванием формулировок - мне этого хватает на работе выше крыши. Я надеялся, что ты понял мысль, но поскольку нет - поясню. Бог есть Любовь, но Он еще и Святой и Праведный Бог, установивший принцип справедливого возмездия за совершенные грехи. Справедливость требует наказания за грех - причем здесь кровожадность? Справедливость удовлетворяется, когда это наказание понесено. Кровожадность кстати появляется там, где наказание уже понесено, а кому-то все равно этого мало, грозит еще какими-нибудь наказаниями. Сергей

Сергей, мысль я понял с самого начала, но формулировку читают и другие. Давайте выясним всё-таки вот этот вопрос: “Справедливость требует наказания за грех“. Спрашивается, в какой момент, какой именно грех совершил Христос, за который требуется наказание. Ответ “Он берет на Себя грех мира“ не подходит. Почему? Просто потому, что эту формулировку (“принять на себя грех мира“) можно рассматривать двояко, в частности, можно понимать как “Он облачается в грешную человеческую плоть“, то есть приходит в греховное состояние не совершая греха. Справедливо ли распять Христа лишь за то, что Он - человек? Какой именно грех на Христе был (и главное, в какой момент появился), за который справедливость требует смерти? У меня сложилось впечатление, что Вы хотите обосновать примерно следующую теорию: “Люди совершали грехи, совершали, они копились, копились, и потом “Справедливо“ обрушились на Христа, вместо того, чтобы обрушиться наказанием на головы самих делающих дела грешные.“ То есть понятие “грех“ рассматривается не в прямом смысле этого слова, а в смысле “сделанный грех“, то есть в смысле конкретного сделанного греховного действия, за которое следует понести наказание. При внимательном прочтении Евангелия выясняется, что слово “грех“ прежде всего означает греховное состояние, влекущее последствия - сделанные грехи. Известно также, что человек отвечает по делам, а не по состоянию. Если грех не сделаный, то он “не считается“, и это справедливо. Грех в смысле состояния - это своего рода “дырочка в мячике“, через которую утекает воздух. Но ведь Христос не совершил греха, почему же “Справедливость“ требует Его смерти, причем смерти с последующим Воскресением? Если Он понес на себе грех мира в смысле состояния, но греха как такового не сделал, то вся система построений о “справедливости“ рушится в один миг, не правда ли? Упрощенно говоря, Андрей Кураев выдвинул здесь версию “самоубийства“ Христа, в таком виде - да, концепция замыкается, получается что Христос совершил грех и достоин смерти. Но тогда Он оказывается недостойным Воскресения, и вся система снова рушится. Было бы интересно разобраться в этом вопросе. С уважением, Alexandr

Сергей. Большое спасибо Вам за ответ. Ваши рассуждения мне очень помогли. И Ваши предпосылки весьма логичны. У Отца Андрея повидимому нет времени ответить мне и поэтому хорошо, что ответили мне Вы. Саша Смирноф мыслит вполне логично, как мне кажется, но какими то все-таки отвлеченными понятиями. По крайней мере, мне его логику иногда трудно понять. С уважением Виктор.

С праздником Вознесения Господня! >Так вот, в моем представлении Христос - это обычный человек (во второй Своей >составляющей), Духом которого является Сам Бог. Именно Бог, как Дух, является >единственным “вектором“, “стержнем“ жизни Христа. Поскольку личность человека >определяется его духовной составляющей, то в этом смысле человек Иисус Христос >является Богом. Сергей, Мне кажется Вы тут малость не туда зашли, это очень похоже на давнее учение Аполлинария Лаодикийского. Что касается вопросов Виктора к о. Андрею, мне то что написал о. Андрей не показалось достаточно богословски-осторожным. На мой взгляд никакое благодатное отступление невозможно, когда мы говорим о Христе, в котором совершенный Бог полностью, неслитно и нераздельно, соединился с человеком. на этот счёт сам о. Андрей на каждой службе повторяет известный стих - “Во гробе плотски, во аде же с душею яко Бог, в раи с разбойником, и на Престоле был еси Христе вся исполняяй, Неописанный“. Божество Христа соединено ипостасно и с Его душей, и с Его телом, и каким образом можно представить благодатное отступление, мне лично не видно.