Кто за чьи грехи страдает? - Ответ человека, прошедшего лагеря. Архимандрит Сергий (Савельев) Слово в трудные для храма дни За это время многое передумалось, и кое-что мне хочется вам сказать. Когда отец собирается в далекое путешествие, и если он любит свою семью, то старается так оставить ее, чтобы она была наилучшим образом устроена и обеспечена. Позволю себе сказать, что и я, отец ваш, мало-помалу собираюсь в далекое путешествие, и с каждым днем приближается час нашего расставания. Этот час всегда передо мною, и я сердцем к нему стремился, не в том смысле стремился, что хотел, чтобы этот час пораньше наступил, а сознавая ту ответственность, которая лежит на мне как на отце и которая исходит от моего любящего сердца. Я стремился наилучшим образом устроить жизнь тех, кто так или иначе духовно связан со мною в течение многих лет. Может быть, о каждом из вас вздохнуло и взгрустнуло мое сердце. Но чтобы вам лучше понять мое состояние, я обращусь вспять. 20-е годы нашей жизни. В это время, вы знаете, был суд Божий над теми, кто довел нас до разорения и материального, и духовного, — это с одной стороны, а с другой стороны, — рождалась новая жизнь, и в рождении своем она пережила много тяжелых испытаний, как при всяком рождении. Если вы видите цветочек, который пробивает все и выходит наружу, то можно себе представить, что этот цветочек пережил. И когда младенец рождается, роды бывают часто очень тяжелые. Новая жизнь рождалась в очень тяжелых обстоятельствах. Я был тогда юный, совсем юный, и сердце мое не лежало к тому миру, который уходил. Сердце мое лежало к новому миру, но какому миру — я не знал. Одно мне было ясно: что-то темное, мрачное сходит с лица земли, и сердце мое было открыто ко всему прекрасному, доброму, что может родиться в нашей новой жизни. Я сердцем встречал это новое, горевал, мучился, когда что-то смущало меня, ибо время было трудное, кровь лилась, много было тяжелых переживаний. Я готов был принять все прекрасное, доброе, но насилие было чуждо мне. В то же время я понимал, что оно неизбежно, и поэтому терпеливо шел тем узким путем, который избрал для себя. Я и тогда любил церковь, хорошо знал Москву, знал почти все московские храмы, а их тогда было очень много. И вот я понял, что в этих храмах служат слепые люди, у которых и уши оглохли. Однажды мой покойный отец спросил меня: “Знаешь, кто привел страну нашу к разорению?“ - “Кто?“ — “Церковь“, - сказал он. Для меня это было понятно, ибо я и в детские годы имел представление о церковной жизни очень печальное. Когда я посещал московские храмы, то видел совсем не то, что сердце мое жаждало. Я видел не стремление слезами омыть свои грехи, не сознание того, что мы привели страну к такой тяжелой беде, испытаниям, а что-то ужасное, пышное, богатое. Я слышал кощунственное пение — протодьяконы шумели, насколько позволяло им горло. Во многих храмах— архиерейское служение. Что такое? Что творится? И хотя я был очень юн, сердце мое обливалось кровью. Я тогда думал так: “Ну хорошо, там господствуют люди, старые люди, которые еще ничего не поняли, и за ящиком стоят люди прежние, которые должны уйти в сторону от церковной жизни. Вот, — думаю, — они уйдут, и придут люди, прежде всего наша церковная иерархия, она поймет ту необычайно ответственную задачу, возложенную на нее“. И я ждал, все ждал, но ничего не получалось. Не видел я, что церковь приходит в какое-то сознание, достойное евангельского учения. Наконец, митрополит Сергий, впоследствии Патриарх Сергии, через десять лет после того, как совершилась у нас перемена жизненного порядка, издал указ о признании советской власти и о молитве за нее. Помнится мне, как я и такие же юные люди, близкие церкви, радовались этому. И тогда я почувствовал, что с меня будто камень свалился, и я рад был святую надежду на новые перемены жизни хранить в самой глубине моего сердца. Но потом я все больше и больше убеждался в том, что указ Патриарха Сергия — это не указ о новом пути, а что-то другое, что совершенно неприемлемо для церковного сознания. Это был акт политического характера, не евангельского. И все осталось так, как было. Я думал, уйдут старые люди, придут новые, уйдут так называемые богатые, придут бедные — ведь Христос призвал нищих, слепых, хромых. Они придут... Но, к моему ужасу, вместо старых разбойников пришли новые, я бы сказал, даже еще хуже прежних. Что делать? Где спастись душам? Господь привел меня особым путем, и я благодарю Его, что Он посетил меня скорбями и тем смирил мою гордыню, открыл мне путь, которым я и иду до настоящего дня. Я собирался начать свою служебную деятельность в церкви в 1934 году, но мой старец — духовник, покойный епископ Леонид, не благословлял меня. Я тогда имел сан священника, вернее, иеромонаха, и продолжал жить келейной жизнью, стараясь в своем сердце найти путь в тех сложных условиях. Что же я думал? Я думал, что изменить в церкви ничего нельзя, потому что все старое, только перелицованное, по-прежнему оставалось в ней. Перелицованное — как пальто, которое уже не то пальто, что было. Что же делать? И вот тогда у меня возникла мысль: хорошо бы получить где-нибудь маленький приход с маленькой общиной и трудиться в нем. Закрыть глаза на все. Эта мысль мне казалась вполне осуществимой. Я думал, что с гражданской стороны препятствий не должно быть, ибо я был устремлен к тому, чтобы всеми силами, всем сердцем помогать им, чтить их как поставленных не без Божьей воли. Сердце мое было открыто перед ними. У меня в сердце скрытого, тайного не было никогда. Думал я, что и высшая церковная власть предоставит мне возможность служить, потому что я не собирался их затруднять, ничего не хотел от них. Мне нужно было только одно — благословение на устроение такой малой общины. Я был полон надежд, что, создавая такую общину, я привлеку в нее людей, искренне любящих ее, преданных ей, и мы будем самыми лучшими гражданами нашей страны. Я был в этом убежден, настолько убежден, что если бы мне дали кусочек черного хлеба, я за него благодарил бы, как за самое прекрасное угощение. Вот какое у меня было сердце. Я всю жизнь любил свою родину, свой народ, но что мне делать, если моя любовь — любовь верующего человека, христианина? Я просил очень немногого — только маленькую общину и больше ничего. И церковной власти, я думал, будет приятно, что мы будем за нее молиться и желать ей самого лучшего. Во всяком случае я у нее просил так мало, что мне без труда могли бы дать какой-нибудь приход. И когда после войны, в 1947 году, я приехал в Москву и пришел к Святейшему Патриарху Алексию — обо мне он уже знал, — то он предложил мне служить в Патриаршем соборе. Я смутился. Это совершенно расходилось с моими намерениями, но после некоторого разъяснения этого вопроса я сказал: “Буди воля Божия“. Патриарх перекрестился, я перекрестился тоже, и вот так определилось мое духовное служение. Надо сказать, что когда он мне предложил служение в Соборе, я смутился и сказал ему, что никогда не стремился служить там. Но что делать? Каждому Господь дает свой крест, и я его нес. И вот потом, мало-помалу, Господь все-таки дал мне маленький храм и маленький приход. Приход был так мал, что когда я начинал службу, в нем было, если не ошибаюсь, человек 15 молящихся. Теперь я возвращаюсь к началу: когда отец собирается в дальний путь, он старается для своих любимых сделать все наилучшим образом. Я, хотя и были для меня некоторые возможности перехода, остался в этом храме. Много было здесь горестей, много было болезней, мало-помалу жизнь здесь все-таки устроялась, как хотелось сердцу человека, который любит Божий храм. Однако возможности для такого устроения, к сожалению, у меня были очень ограничены, и ужасно то, что в храмах наших засилие людей, которые или не верят в Бога, или далеки от Него, или совершенно духовно не воспитаны. Поэтому трудности, которые нужно было преодолеть, требовали громадных усилий, громадных нравственных и физических сил. Но мало-помалу мы все-таки продвигались вперед, и я кое-что старался незаметно изменить, кое-что свое вложить и в наше пение. Может быть, оно кому-нибудь покажется убогим, но оно дорого сердцу верующему. И в служении, в общих распорядках, в благолепии храма — во всем я старался как-то осуществлять те желания, которые были в моем сердце, имея в виду, что не нынче — завтра закончится путь моей жизни. Вот, дорогие мои, в это время совершенно неожиданно я получил большой удар. Я узнал, что есть какая-то кучка негодных людей, она, может быть, и незначительна, но малая закваска все смешение квасит. Я надеялся, что прихожане отгонят их, как отгоняют волков от овец, но этого не случилось. И вот было совершено бесчиние, вне храма, но бесчиние, которое нанесло оскорбление всему нашему приходу и прежде всего мне как отцу. Я думал, что мы окрепнем, мало-помалу создадим в храме прекрасное ядро и пойдем тем путем, который у нас здесь выявился. Я и негодному священнику старался предоставить другое место. Он был одним из тех, кто готовился к расхищению того духовного богатства, которое у нас здесь есть. И вот, когда этот человек, слава Богу, ушел, то вместо того, чтобы вздохнуть и радоваться, что Господь вывел из нашего стада негодного пастыря, который мог беззаконие великое устроить в храме, как это он делал в других храмах, я почувствовал себя одиноким. Не подумайте, дорогие мои, что я усомнился в том, что вы меня уважаете или любите, что вы мне даже, может быть, преданы. Нет, я ужаснулся, что мы так слабы. Что же может быть, когда покинет вас пастырь? Я ясно ощущаю, что около нас скверные люди, как шакалы, как будто ждут: “Вот, отец Сергий падет, и тогда мы ворвемся в храм, повернем все по-своему“. Я ощутил, что я беспомощен. Я вижу, что у нас нет здесь хорошего, здорового ядра из прихожан, которые могли бы принять этот храм, защитить все то святое, что мы здесь милостью Божьей создали. Я чувствую, что эти люди, или, вернее, не люди даже, рыщут как волки вокруг храма и, повторяю, ждут, когда будет возможность ворваться в храм и сотворить здесь беззаконие. ... Дорогие мои, псалом “На реках Вавилонских“ всегда надо петь, ибо мы потеряли первородство свое, мы осквернили ризу белую, которую нам дал Христос. Слезы кругом, и надо понять, что эти слезы наши — оттого они льются, что мы попрали завет любви Христовой. Храни вас Господь. 1969 г.
