А вот и другое мнение о творчестве м. Марии. ******************************************************** “ПРОРОЧЕСКИЙ ГОЛОС“ НИКИТЫ СТРУВЕ И МАТЬ МАРИЯ (СКОБЦОВА) Протоиерей Валентин Асмус Монахиня Мария (Елизавета Юрьевна Пиленко) родилась 20 декабря 1891 года в Риге, в семье товарища окружного прокурора Юрия Дмитриевича Пиленко. Детские годы прошли в имении в окрестностях Анапы. В 1908 году семья переезжает в Петербург. 17-летняя Елизавета знакомится с Александром Блоком, показывает ему свои первые стихи, и Блок посвящает ей два стихотворения. Вступив в брак, под своей новой фамилией - Кузьмина-Караваева, - Елизавета Юрьевна выпускает два поэтических сборника - “Руфь“ и “Скифские черепки“. Во время революционных событий в Анапе, будучи членом партии левых эсеров, занимает редкую для женщины должность городского головы. За сотрудничество с большевиками ее судил белогвардейский военно-полевой суд в Екатеринодаре, и только благодаря вмешательству Алексей Николаевича Толстого и Максимилиана Волошина, она получила весьма мягкое наказание - две недели домашнего ареста. Вскоре Елизавета Юрьевна вступает во второй брак с членом правительства Кубани, Скобцовым. В начале 1920 года покидает Россию и живет в Константинополе, Югославии, Германии и, наконец, во Франции. Разведясь со вторым мужем, пережив смерть двух детей, Елизавета Скобцова в 1932 году принимает монашеский постриг. Она активно занимается благотворительной деятельностью и при этом поддерживает живые связи с эмигрантской интеллектуальной элитой, особенно с Николаем Бердяевым. В годы нацистской оккупации мать Мария участвует в Сопротивлении, спасает от гибели множество евреев. В феврале 1943 года нацисты арестовали мать Марию и ее сына Юрия. 30 марта 1945 года мать Мария и ее сын погибли в концентрационном лагере Равенсбрюк. 7 мая 1985 года советское правительство посмертно наградило Елизавету Юрьевну Скобцову орденом Отечественной войны 2-й степени. В № 176 “Вестника РХД“ за 1997 г. (отв. ред. Н. А. Струве) появилась знаменательная публикация - статья монахини Марии Скобцовой “Типы религиозной жизни“. Констатируя “невероятную многогранность понимания духовной жизни“, м. Мария все же пытается выделить и определить существующие на “данный момент“ (статья написана в 1937 г.) следующие 5 типов благочестия: синодальный, уставщический, эстетический, аскетический, и Евангельский. Последний являет идеал м. Марии, а прочие описываются как отклонения. С “синодальным“ типом все просто: м. Мария, отдавшая свою юность служению народу в рядах партии эсеров и потому вовсе не знавшая церковной жизни до революции, повторяет заезженные пошлости о превращении Церкви в “атрибут великодержавной русской идеи“, и т.д. и т.п. Это, по ее мнению, определяет весь строй “благочестия“ в Синодальный период. “В Церкви оставались главным образом лишь теплохладные, лишь умеющие мерить свой религиозный порыв, умеющие вводить запросы души в систему государственных ценностей... Высшей ценностью был, пожалуй, порядок, законопослушность, известная срединность, вместе с тем довольно ярко выраженное чувство долга, уважение к старшим, снисходительная забота о младших, честность, любовь к родине, почитание власти... Тут действовали... люди почтенные, добросовестные, но не вдохновенные и не творческие“, - пишет м. Мария. Спасибо, что хоть какие-то добродетели нашлись у людей двухвекового периода нашей истории. Какой-нибудь В. К. Шохин из журнала “Континент“ вовсе не видит в Синодальной эпохе ничего, кроме низкого сервилизма. Непонятно только, как могла эта “Церковь бюрократов“ явить миру и величайших святых подвижников - Серафима Саровского, Амвросия Оптинского, Феофана Затворника, Игнатия Брянчанинова Иоанна Кронштадтского и великий сонм Новомучеников. Но пойдем дальше - к определению “уставщического типа“, характеризующего “благочестие“ Московского периода. Может быть, м. Мария по старой славянофильской традиции изобразит Московскую Русь в контрасте с Петербургской Империей? Увы, мы видим всего лишь контраст черного с серым. “Не подлежит сомнению чрезвычайно слабый творческий и богословский уровень Московского благочестия...“. По мнению м. Марии, “вся Московская Русь была пропитана... духом“ того “уставщичества“, которое есть “самое странное и косное, что нам оставила в наследие Московская Русь“. “Утрачивая живой дух христианства, Церковь XVIII и XIX века все же не истребила в себе этого московского духа, устава, правила, положенного, дозволенного, блюдомого“, - продолжает м. Мария. Казалось бы, и утрачивать было нечего, так как и в ХVII в., как мы только что слышали, “вся Московская Русь“ была пропитана не “живым духом христианства“, а совсем иным духом. Впрочем, м. Мария готова признать какие-то добродетели и за “уставщиком“: “У него очень развито чувство долга, послушание“. Но, конечно, любовь ему “не дается“. Показательно, что в главе, посвященной “уставщику“, дается обличительная пародия “на умную молитву“ (анафематствованный в ХIV в. Варлаам Калабриец мог бы порадоваться, что дело его не погибло окончательно в православном мире): “Уставщик“ “знает особую технику искусства приводить себя в определенные духовные состояния. Он может научить, как надо дышать и в каком положении должно быть тело при молитве, должны ли быть ноги в холоде или тепле“. “Если разобраться в этом особом явлении, - продолжает м. Мария, - то становится несомненной его сильная зависимость даже не от христианских религий Востока (? - В. А.), - вы чувствуете тут и своеобразный дервишизм, и отзвуки индуизма, а главное - страстную веру в магию слова, сочетание слов, жеста и ритма жестов“. По словам м. Марии, эта практика безблагодатна, хотя может вести к чисто человеческим достижениям. “Эта вера в магию имеет под собой какие-то очень реальные корни. На этом пути действительно можно добиться очень многого - огромной внутренней дисциплины, огромной власти над собой, над всем хаосом человеческой души, даже власти над другими, полной устроенности и завершенности своей внешней и внутренней жизни, даже своеобразного подзаконного вдохновения“ - так оценивает м. Мария опыт аскетов-исихастов. Увы, с точки зрения м. Марии, даже лучшие монастыри полностью подпадают под понятие уставщического законничества. “Сейчас имеются у нас две цитадели такого Православия, Православия традиционного, уставного, святоотеческого и отеческого, - Афон и Валаам. Мир отрешенных от нашей суеты и грехов, мир верных слуг Христовых, мир Боговеденья и созерцания. Чем этот мир святости болеет сейчас? Как он смотрит на раздирающие нас современные беды?.. Что всего больше тревожит эти острова избранных, эти вершины Православного духа? Перед ними как самое главное, самое насущное, самое злободневное стоит вопрос о новом и старом стиле... Это то, что раскалывает их на партии, то, за что они проклинают инакомыслящих, то, что определяет меру вещей... Уставщичество являет себя тут как рабство субботе... Есть что-то угрожающее и зловещее в том, что именно на Афоне и на Валааме, в вековых центрах православной подлинной духовности, человек может найти ответ только на один вопрос из всех поставленных жизнью... Не имеем ли мы тут дела с новым идолом, который в новом язычестве являет себя спорами о стилях, уставами, правилами, запретами, торжествующей над Сыном Человеческим субботой?“ Заметим попутно, что, эстетически воспитанная на “символистах“, м. Мария напрочь отказывает календарю в знаковом значении, в то время как для защитников старого календаря “стиль“ имеет широчайший символический объем, воплощая в себе или систему церковной традиции, или, соответственно, того новаторства, которое эту традицию разрушает. Но даже и при таком понимании проблемы нелепо сводить все заботы и тревоги монашеских центров к ней одной. Вспомним, что, когда м. Мария писала свои обличения, в одном только Русском монастыре на Афоне жили такие подвижники-монахи, как преп. Силуан, ученик его Софроний (Сахаров) и Василий (Кривошеин). К сожалению, осуждение традиционного монашества - один из ведущих мотивов творчества м. Марии. Следующий объект обличения - “эстетический тип“. Не будем останавливаться на нем, отметим только, что здесь особенно достается Богослужению. Даже не эстетскому его восприятию и совершению, но Богослужению как таковому. М. Мария пишет: “Сладкие песнопенья, шепотливые переливы чтений, ладанное куренье, блаженное мление в красоте окутает облаком скорбный лик Иисусов, заставит замолкнуть вопли, заставит потупить головы, заставит заснуть надежду. Одни убаюкаются на время этим обволакивающим благолепием, другие уйдут от него - и между Церковью и жизнью останется великая пропасть“. Неудивительно, что в конце главы говорится: для Церкви в советской России (где в годы безбожной власти таким великим утешением были немногие остававшиеся храмы), “может быть... было бы полезнее не иметь официального разрешения на богослужения, а собираться тайком, в катакомбах“. В 1937 г. это означало бы для всех “практикующих“ “10 лет без права переписки“, то есть, иными словами - расстрел. Но самое интересное начинается потом, когда автор статьи переходит к обличению аскетизма. Это не значит, однако, что отвергается всякий аскетизм. “Религиозная жизнь всегда аскетична“, и проповедуемый м. Марией Евангельский путь есть, по ее словам, путь высшей аскезы. Но автор открыто объявляет о двойственности самого принципа христианства и, рассекая христианство пополам, поднимается на борьбу с одной его половиной во имя другой. Рассечение проходит по центральной линии: “именно вопрос о спасении души является мечом, рассекающим весь духовный мир христианства. В это понятие вкладываются два совершенно разных содержания, которые ведут к разным нравственным законам, к разным нормам поведения и т. д. И трудно было бы отрицать, что у обоих пониманий есть величайшие и святейшие представители, что оба они имеют за собой непререкаемый авторитет церковного опыта“. У м. Марии по разные стороны оказываются хороший, “Евангельский“, “жертвенный“ аскетизм и аскетизм всяких там Добротолюбий и Патериков, являющий всего лишь форму утонченнейшего эгоизма, эгоизма “спасения души“. Но этот аскетизм, по мнению м. Марии, хотя и не отвергает любви совсем, но скупо и строго дозирует ее: “поскольку любовь помогает моему спасению, постольку она мне полезна, но надо сразу обуздать и сократить ее, если она не обогащает, а обкрадывает мой духовный мир... Странная и страшная святость - или подобие святости - открывается на этом пути. Вы видите подлинную и отчетливую линию настоящего восхождения, утончения, усовершенствования - и вы чувствуете холод... безграничную духовную скупость, почти скряжничество... Это понимание христианства является зачастую уделом сильных и мужественных душ, оно может стать соблазном для наиболее ценных, наиболее жертвенных, наиболее близких к Царствию Небесному. И соблазнительность его в его безграничной чистоте, огромном напряжении, во всем этом обманчивом и влекущем виде святости“. Уже само покаянное делание, как считает м. Мария, чревато этим безграничным эгоизмом. “Человек кается в своих грехах, но покаяние не освобождает его от мысли о своем ничтожестве, в нем он не преображается, а вновь и вновь возвращается к единственному для него интересному и дорогому зрелищу - зрелищу собственного ничтожества и собственной греховности... все бледнеет и исчезает в свете моей гибели, моего греха... А своеобразно понимаемое христианство в это время диктует самый углубленный анализ себя, борьбу со своими страстями, молитву о спасении себя. К... Искупителю всего человеческого рода у такого человека может быть только одна молитва - о себе, о своем спасении... Духовный эгоцентризм подменяет подлинную аскетическую установку“. По утверждению м. Марии, в результате духовного скряжничества происходит “процесс самоотравления духовными богатствами“, что “иногда приводит... и к полной духовной смерти“. Словом, как считает Скобцова, несмотря на вышеуказанных “величайших и святейших представителей“, несмотря на “непререкаемый авторитет церковного опыта“, “аскетизм, ставящий в центр всего свою собственную душу, спасающий ее, отгораживающий ее от мира... - это не есть христианский аскетизм“. Ему противостоит “истинный“, “Евангельский“ аскетизм, составляющий кредо м. Марии. Его определению посвящены самые сильные, истинно вдохновенные страницы статьи. Если определить этот тип духовной жизни одним словом, его можно назвать самопожертвованием. Но что это значит в трактовке м. Марии? Истинный христианин здесь горделиво выступает как соискупитель, он ежедневно “отдает Христу душу свою, чтобы он (так у м. М. - В. А.) ее принес в жертву за спасение данного человека“, о котором в настоящий момент печется подвижник. Сама Евхаристия имеет это человеческое измерение: она есть “вечно пребывающая и вечно совершаемая жертва Христа и христов-человеков за грехи мира“. В соответствии с этим искажается и текст Анафоры: “от (так у м. М. - В. А.) всех и за вся“. Человеческая жертва так же тотальна, как и Жертва Христова: “Отлучаясь от Христа (крайне рискованное перетолкование Рим. 9,3 - В. А.), в предельном акте самоотречения и любви, он отдает себя людям“. М. Мария утверждает: “Если передо мной лежат два пути и я сомневаюсь, если вся мудрость человеческая, опыт, традиции - все указывает на один из них, но я чувствую, что Христос пошел бы по другому, то мои сомнения должны сразу исчезнуть и я должен идти против опыта, традиций и мудрости за Христом“. Это, по словам Скобцовой, путь “юродства во Христе“. Здесь религиозный максимализм отождествляется с нигилизмом - не только культурным, национальным, государственным, но даже и религиозным. Отсюда эта поспешная готовность “отлучиться от Христа“. Достоевский в свое время написал, что если истина не со Христом, он отрекается от истины, чтобы быть с Ним. М. Мария утрирует это утверждение до абсурда: если человеку кажется, что вся церковная традиция, все содержание церковной жизни отделены от Христа, нужно оставить все это и идти за Христом. При таком “юродстве“, конечно, не остается места ничему выходящему за пределы чисто личного, субъективного видения Христа. Не остается места и пресловутому “творчеству“, во имя которого отрицаются первые три “типа духовности“. Это побуждает обратить внимание на понятие “творчества“. М. Мария понимает его по-революционному: ее радует творчество как сила, разрушающая старое. И эта ее радость не меньше радости о созидании нового: “Творчество, стремясь к достижению и утверждению, всегда от чего-то отталкивается, что-то отрицает, что-то ломает. Оно расчищает место для нового, оно так сильно жаждет этого нового, творимого, что по сравнению с ним вменяет в ничто все уже сотворенное, все старое, а зачастую и разрушает его. Религиозная жизнь, по мнению м. Марии, не нуждается в творчестве, потому что на вершине своей она вполне аналогична, близко родственна творчеству в этом нигилистическом порыве разрушения всего ради “единого на потребу“. Здесь - “трансцензус“ м. Марии, здесь ее, с позволения сказать, “апофатическое богословие“. И, увы, мы не можем не видеть, что здесь под знаком совершенной любви и полной свободы воздвигается новое законничество, которое судит мир строже и беспощаднее книжников и фарисеев. Эта публикация труда м. Марии преподносится в “Вестнике РХД“ в несколько мистифицированном сопровождении, как будто речь идет о потерянной, никем не читанной р
