Вот одно из свидетельств о нем одной из мучиниц нашего века (для тех, кто не любит окрывать ссылки и искать самому): -------------------------------------------------------- Монахиня Мария (Скобцова) ОТЕЦ АЛЕКСАНДР КАК ДУХОВНИК Как будто бы нескромно говорить о том, каким духовником был священник - такая оценка свидетельствует о какой то критике его духовничества. И эти соображения делают мою тему исключительно трудной. Ноя ее ограничиваю, я берусь сделать только сводку некоторых утверждений и характеристик его духовных детей, полученных после его смерти. Говорить о человеке, как о священнике, как о духовнике, гораздо легче, обратившись сначала к его общечеловеческим проявлениям. В священстве человек раскрывает в наибольшей полноте свойства, данные ему от природы, он выявляет и осуществляет в полноте свой духовный тип. Так и в священстве отца Александра только осуществлено, что было заложено в нем, как человеке, педагоге, друге, отце, духовном мыслителе. Есть люди, которым близко «хождение по мыслям», они воспринимают каждого своего собеседника, как носителя известных идей и убеждений, они соглашаются с его идеями, или борются с ними, и всегда расценивают человека по тем идеям, носителем которых он является. Отцу Александру был совершенно чужд такой подход к людям. В нем зато с необычайной отчетливостью воплотился талант к «хождению по душам». В собеседнике его интересовали не его мысли, а самый основной субстрат его души, его подлинная духовная природа, реакция этой духовной природы на все явления жизни, - на радость и на горе, на сомнения, на утверждения веры, на любовь, на дружбу и т.д. Отец Александр встречался с человеком, а не с идеями данного человека. И его идеи интересовали отца Александра только поскольку они раскрывали его духовную структуру. Такое отношение непосредственно к человеку определяет и тон его общения с людьми. Идеями можно интересоваться, - человеком интересоваться нельзя, - ему можно со-чувствовать, со-страдать, со-радоваться, со-путствовать, - можно принимать его жизнь со всеми ее удачами и неудачами в свою душу, жить этой чужой жизнью. Такое отношение к человеку было особенно характерно для отца Александра-педагога. Молодежь он брал так же, - в полноте раскрытия духовного типа каждого. И наверное никто из его ближайших учеников не согласился бы применить к отношениям своим с отцом Александром характеристику, как к отношениям «педагогическим», в обыденном смысле этого слова. Юноша пятнадцати лет, еще подросток, чувствовал перед лицом отца Александра какое то особенное равенство своего человеческого достоинства, образа Божьего в себе, с человеческим достоинством, образом Божиим в своем учителе. Перед лицом Божиим они были равны, и отец Александр только сопутствовал, только охранял более хрупкую и неоформленную душу своего ученика-брата-друга. В этом ключ к пониманию любви молодежи к отцу Александру, в этом тайна его изумительного педагогического успеха. Он был педагог-пестун. И в педагогике духовничества он только раскрыл основное свойство своего отношения к людям. Знаменательно, что первый приступ его смертельной болезни свалил его во время исповеди. Исповедовать, было основным призванием его священства. Сам он придавал совершенно исключительное значение исповеди. Об этом свидетельствуют многочисленные места его записей. Так, говоря о состоянии прихожан, он отмечает: «Почти поголовное равнодушие к исповеди, особенно у мужчины Благодарю Бога, что он почти всегда дает мне переживать исповедь, как катастрофу». Этим сказано все. Зная в своей личной духовной жизни силу таинства покаяния, воспринимая ее, как некую очистительную и обновляющую катастрофу, он и в качестве духовника хотел дать своим духовным детям такую же силу чувства покаяния, помочь им очиститься огнем этой «катастрофы». Поэтому он записывает: «Совет молодым священникам - исповедовать каждого приходящего так, как будто это его последняя предсмертная исповедь». Что это значить? Это значит, что священник должен помочь исповедываюшемуся почувствовать смерть тех грехов, с которыми он пришел, подлинный конец своей вчерашней жизни и подлинное рождение в новую жизнь. И немудренно, что такое отношение к исповеди вызывало соответствующий отклику его духовных детей. Вот пример, выписка из одного письма: «Для нас он был олицетворением Божией правды на земле. Лучше, яснее, проще и мудрее его я никого не знал. В общении с ним открывался самый короткий путь к Богу. Часто шел на исповедь в состоянии равнодушия, отупения, не находя ни греха в душе, ни раскаяния. И он двумя, тремя словами, одним своим кротким, смиренным и благостным видом вызывал острое чувство покаяния. Как часто одна мысль, что прийдется перед ним каяться, останавливала от греха». А другой духовный его сын говорить, что он «исповедовал не как свидетель и судия, а как бы разделяя грехи». Однажды он даже сказал на исповеди:«Прости, виноват, не предупредил тебя во время», по поводу осложнений в духовном пути ведомого им духовного сына. Как будто бы все сказанное могло бы быть перетолковано, как известная пассивность, как известное непротивление. Но это было бы совершенно неверно. Отец Александр знал очень хорошо, что такое послушание, и не только сам был смиренен и послушлив так, как только может быть послушлив православный человек, выросший на заветах отцов древности и русского старчества, но и умел требовать послушания от тех, кто вверял его водительству свои души. Он был духовником твердым, уверенным, сильным, - он действительно вел. Но вел, не насилуя, не заглушая органических стремлений ведомого, он пестовал его, как мудрый садовник пестует на грядках растение, чтобы оно могло дать свой плод, от Бога ему предназначенный, и чтобы этот его собственный плод мог бы быть самым лучшим, самым зрелым, самым выхоженным. В конце концов в послушании он требовал от людей раскрыть самих себя, не уклониться от своего пути, явить образ Божий в возможной полноте. Я упомянула о заветах русского старчества. Нельзя говорить об отце Александре минуя их. Если вообще устанавливать его духовную генеалогию, то она, несомненно, приведет нас к Оптиной пустыни. В этом смысле он был не только исповедующий священник, но старец-духовник. Замечательно, что, благодаря именно этим традициям, связывающим его в свою очередь с традициями Добротолюбия, его острая внимательность к человеческой душе, его непосредственная любовь к человеку как результат дала новый аспект аскетической литературы: недавно изданные его записи. В них он говорит языком древних аскетов, проникших в тайну современной путанной и больной человеческой души.
