Лично духовенство, я думаю, прекрасно. Но именно в золотящихся одеждах оно, иконообразное — ужасно, потому что непоправимо, неисправимо, нераскаянно. Я не преувеличиваю чувства и идеи греха, но без., нее слабому человеку трудно бы прожить. Согрешил — и стараешься добрым маленьким дельцем поправить занозу в сердце. Я видал студентов кающихся, гимназистов, чиновников, сказывающих вины свои друг перед другом. Все мы знаем, как черною полосою проходит четвертая и седьмая недели Великого поста для мирян: они каются, и это видно, заметно в обществе, это маленький духовный траур в стране. Совесть очевидно растревожена. Но видал ли кто и заметно ли вообще покаяние духовенства? Нельзя не обратить внимание, что это таинство как бы ослаблено для них, стало не чувствительно, разрежено *. Теперь сейчас вы поймете, как это важно: светская литература полна самобичевания; но возьмите духовные журналы: это сплошное счастье и самоуве-ренность, самодовольство. Таким образом, духовенство почти поте-ряло в укорах совести жгучий момент к подвигу, о недостатке коего здесь в собраниях говорилось: оно не побежало к голодающим, оно __________ * Лично я — не за «таинство исповедания», в его ритуальных формах, в каковое мало-помалу превратилось, или, точнее, духовенством же переработано было всемирночеловеческое — и прекрасное, и необходимое — чувство раскаяния, чувство угрызений совести, муки, темноты, скорби. В этом «переработанном» виде оно потеряло и остроту, и цветок в себе. Все стало слишком механично, просто и «уже заранее известно, что будет «отпущено» вот, положим, к 11-ти часам ночи этого дня (когда кончается исповедь). У нас ведь те же «индульгенции», только дешевле католических. Оставим полемику. Но дело в том, что когда у духовенства ослабилось в значимости и впечатлении «таинство исповедания», то нисколько не вернулось общечеловеческое и натуральное раскаяние, ибо все-таки форма и процедура «покаяния» сохранилась и у них. Но без «рыданий» и «биений в грудь», что у мирян все-таки хоть иногда бывает. 472 не предстательствовало пред Грозным, не волновалось от Аракчеева; не торопилось учить детей в школах. Греки называли богов «бла-женными», oi uaicapei,; вот такие «счастливые боги» суть эти «земные ангелы, небесные человеки», «священники», «святые существа», и, сло-вом, весь чин духовенства в эпитрахили. В рясе он — друг; человек, ученый, в душе — иногда поэт. часто — гражданин. Но он надел ризу, теперь вы к нему не достучитесь, теперь умерло его сердце и умер его ум. Как только благодать материализовалась и распределилась между духовенством, мир стал рабом его, от царя до нищего. От. Матвей Ржевский говорит Гоголю: «не подходишь под мое благословение, бегаешь благодати». Благодать ему представляется электричеством, струящимся с его рук — как с иголки громоотвода. Гоголь .пусть и гений, но все же человек, а от. Матвей, каков бы он ни был лично — по простой способности каждый день надеть эпитрахиль и идти по «узкому пути», на алтарную стену, в киот, под ризу — вовсе не человек, а некото-рая божественная вещь, божественное существо. У него ни тоски, ни горя; 6eoi uaicapei, «блаженные боги». Наука, жизнь, труд, заслуга, гений — все померкло, понизилось перед «возложением рук», непосред-ственно от апостолов до от. Матвея: то «возложение», которое, кажется, первоначально имело характер просто доброты и заботы посылающего о посылаемом. Сколько праведников, как Бруно, погибло от духовенст-ва, на сколько праведных дел, событий, жизни — прямо плюнуто с «уз-кого пути Марии» (мученичество, инквизиция, у нас — сектантство). Странно: семьдесят толстовцев и полторы тысячи пашковцев заставило духовенство «разодрать ризы на себе». Но вот нарисуйте картинно, ярко, как жгли Джордано Бруно: ни Боссюэт, ни пастор Штекер, ни В. М. Скворцов не посыплют пеплом головы от зрелища. И до сих пор католичество ведь нисколько не раскаялось в инквизиции; Восточная Церковь не раскаялась, что около V—VI вв. почти повально вырезыва-лись жиды за печать Ветхого Завета на себе. И когда спрашиваешь себя: «да как на это все духу хватало?» — то и находишь ответ в этом преобразовании учения о благодати: перед «богами» все человеческое — ничто, и гений, и заслуга, и жизнь. В то же время христианское человече-ство, как-то лишенное доли собственности в благодати, подпало или, точнее, подведено было духовенством под «иго закона» гораздо жестче, неумолимее и мелочнее, чем под каким стояло, до «искупления», вет-хозаветное человечество. Духовенство подвело людей под «иго» своих специальных, «духовных» законов — активно: а пассивно оно же подве-ло их под ужасное «иго» через допущение государству издавать для «стада» какие угодно законы. В этом стаде, у каждой овцы, у нас, отнято всякое внутреннее сопротивление, всякий упор, твердость — против внешнего давления. Твердость — правая, упорство — святое, которое опиралось бы на листочек общего венца: благодати, всему человечеству данной. Это бессильное и бесправное стадо, со сломанными у него 473 костями (отнята точка упора), естественно, повело себя нервно, патоло-гично, немощно и буйно, повело как санкюлот. Идея царственного достоинства, священства «по чину Мельхиседекову» (вне иерархического порядка, чьего-либо назначения), откуда в Ветхом Завете и родилось пророчество,— эта благороднейшая и замечательная идея была снята с человечества: и угасло пророчество. Осталась только публицистика, мелкая, сорная, блеклая. Но, хоть и по-мещански, общество все же делает добросовестно свою грубую работу. Тогда как его «старший брат», духовенство, и не пророчествует, и не делает, а только, ссылаясь на «благодать Христову», зажимает нос от пороков младшего брата. И обвиняет, упорнее всего обвиняет его перед Отцом своим, «богом щедрот», как мы продолжаем и будем верить. И, повторяю и кончаю: я далек от того, чтобы порицать, а призываю только слушателей к историческому рассмотрению.
