Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Из книги “Свет Жизни”, отрывки из которой “Россия в Мире” размещены на сайте russkiysvet.narod.ru Из Глава 43. Соборное православие-2. ПравославиеНить Навны – живое православие и живое в православииСоборное православие уже много веков, как закончилось. Конечно, сохраняются его следы в народной душе, но как живого явления народной жизни его уже давно нет. Любая культурная форма преходяща, и соборное православие не было исключением. Но, хотя само соборное православие закончилось, сохраняется его душа – то, что оживляло его и что оживляет православие сегодняшнее, – тонкая нить, которая тянется от культурной формы конкретного христианства к Христианству Истинному. Православие кажется неподвижным. Застывшие формы церковной культуры, некоторые из которых сохраняются чуть ли не полторы тысячи лет, превращают его в своего рода «музей первохристианства». Одни и те же слова, одни и те же обряды, даже костюмы священнослужителей одни и те же. Вся эта лишенная жизни атрибутика безнадежно устарела и не может не раздражать современного богоискателя. Так думают многие. Так думал и я. Да и сейчас я не до конца избавился от негодования по поводу «мертвечины в православии». И это несмотря на понимание, что в окаменевших церковных формах, как в хрустальном гробу, покоится Истина Православия, которая только и ждет, чтобы рыцарь Веры раскрыл гроб и припал к Ней жадными губами. В том-то и дело, что вся эта неподвижность, вся эта «мертвечина» только внешность. Слова-то одни и те же, но души православных людей разные, и в этих разных душах бушуют разные мысли. «Просто верить» совсем непросто. Для этого нужно преодолеть сомнения. А они в каждом веке свои. И вопросы, которые ставил перед православными (как и перед католиками, мусульманами, буддистами) 20-й век, не те же самые, которые ставил 15-й век. Так что за внешней неподвижностью всю историю в православии кипят бурные процессы. Идет борьба. С одной стороны, в ней участвуют «мнения века». А с другой – Свет Истинного Христианства. В борьбе Света с нашими поверхностными мнениями рождается мудрость – «двуслойные мнения», за внешней поверхностью которых есть хотя и невысказанное, но безусловное знание о Реальном Мире. Но это Знание погружено в культурные формы, соразмерные росту тех людей, над душами которых трудится Свет. Так Свет формировал в русской душе разные православия – разные геологические наслоения, образующие земную кору нашей души. Мы видим три таких пласта: «март», «июль» и «ноябрь» – православие России-II, православие России-III и православие России-IV. Но все эти в общем-то очень разные православия едины в одном – все они хранят Свет. В этом-то все и дело, что «музей первохристианства» сохраняет не только формы, но и живую суть христианства. И как это ни может показаться странным, помогают ему в этом кажущиеся на первый взгляд абсолютно лишенными какой бы то ни было жизни доктрина и церковные правила. Тут есть чему удивиться: как внутри православия, казалось бы безнадежно архаичного, продолжает жить Иное, как в кажущихся обветшавшими формах, таких, как церковно-славянский язык или юлианский календарь, православие хранит Подлинное Содержание Христианства?! И тем не менее это так – хранит: глубинное содержание православной веры – это содержание Веры первых Христиан. Русское православие сохранило это содержание как мечту о Боге и надежду на приход к Богу. Как это происходит, можно увидеть на примере символа веры. Верую во единого Бога Отца, Вседержителя, Творца неба и земли, всего видимого и невидимого. [Верую] и во единого Господа Иисуса Христа, Сына Божия, Единородного, рожденного от Отца прежде всех веков; Света от Света, Бога истинного от Бога истинного, рожденного, не созданного, одного существа с Отцом, через Которого все сотворено; Для нас людей и для нашего спасения сшедшего с небес, принявшего плоть от Духа Святого и Марии Девы, и сделавшегося человеком; Распятого же за нас при Понтии Пилате, страдавшего и погребенного; И воскресшего в третий день, согласно с писаниями [пророческими]. И восшедшего на небеса и сидящего одесную Отца; И опять имеющего прийти со славою судить живых и мертвых, царству Которого не будет конца. [Верую] и в Духа Святого, Господа, подающего жизнь, исходящего от Отца, поклоняемого и прославляемого равно со Отцом и Сыном, говорившего через пророков. [Верую] и во единую святую, соборную-вселенскую и апостольскую церковь. Исповедую одно крещение во оставление грехов. Ожидаю воскресения мертвых. И жизни будущего века. Истинно так. Абсолютное большинство православных воскрешение представляют как выход из комы, когда от бывшего безжизненным тела отсоединяют капельницу и оно оживает; вознесение – как взлет ракеты; Бога Отца – как старика, сидящего на облаке; творение – как работу на стройплощадке. И так далее. И казалось бы, все эти фантазии имеют очень мало отношения к невыразимому словами реальному содержанию их веры – тому, что действительно сообщает православию жизнь, – ее Святому Духу. Но это не вполне так – в детских фантазиях живет Свет. Просто это Свет, сгущенный до такой плотности, которая соразмерна освоенной детьми (и значит, доступной детям) области тонкого. То же самое и со словами символа веры. В них тоже сгустился Свет – сгустился соразмерно духовному уровню христиан-III. Конечно, при буквальном прочтении многое в символе веры кажется бессмысленным, но свою роль символа эти слова исполняют – они не раскрывают, конечно, но символизируют, обозначают, напоминают о Настоящем Содержании православной Веры. А временами реалии русской жизни приоткрывают и более глубокие значения тех или иных слов Символа. Так, царству... не будет конца или ожидаю... жизни будущего века всю историю звучат в русской душе надеждой на приход к Навне. Ожидаю воскресения мертвых стало мечтою Гоголя, а у Толстого превратилось в проповедь.Это и сохраняет православие – то, что оно хранит Настоящее Христианство. На первый взгляд кажется, что последние двести лет православие находится при смерти. Для современного человека его догмы звучат бессмысленно: в нем нет ничего, во что человек-IV мог бы верить. В 20-м веке ему некуда вести даже низы общества. Кажется, что все русские переросли православие. ...Но странно, что церковь не исчезает. И не просто не исчезает, но и притягивает многих из самых высоких русских: Гоголь, Достоевский, затем плеяда светских религиозных философов: Соловьев, Трубецкой, Бердяев, Франк, а еще Блок, а позднее Флоренский, Даниил Андреев, еще позже Солженицын, Мень, Якунин... Что они могли найти в этом пересохшем болоте? Конечно, кто-то таким образом протестовал против окружающего зверства, а кто-то не мог расстаться с прекрасной выдумкой. Но не это было главным. Конечно, всех их тянуло к Богу. Но не могли же они не видеть, что в этой церкви Бога нет. Или же они видели что-то другое? В том-то и дело, что другое – то другое, в чем и есть главная причина «православного притяжения», – удивительное, кажется, ни на чем не основанное ощущение, что под всеми наслоениями и уродствами в русском православии продолжает жить тот самый заветный Свет – Свет Истинного Христианства.Огонь православия – его мечта и путеводная звезда – сегодня остается еще скрытым, но Он разгорается, и, даже не видя Его ясно, мы все равно откликаемся на Него высшими струнами своих душ. Сегодня мы чувствуем Его еще очень смутно, как некий Светлый фон, на котором протекает вся остальная, осознаваемая, легко выразимая словами религиозная жизнь. Но этот Фон и есть самое главное. Конечно, Его мало, чтобы осветить все наши темные углы, но достаточно, чтобы дать Надежду, которая хоть отчасти компенсирует недостаток Веры и Любви. И хотя только единицы вырываются к Свету настоящей Веры, многим, чтобы оставаться в лоне церкви, хватает и смутного чувства, что здесь есть что-то Божественное. Свет в душе переживается как главное православное чувство, составляющее квинтэссенцию православия, – чувство интимной связи, сокровенной близости с Богом. Бог рядом, Бог близко, Бог нас не оставит, жить можно только по-Божески – иначе это не жизнь. Благо-сть, благо-лепие – сердцевина православного чувства: Бог – это Благо, Высшее Благо. Именно по этим отблескам Света православные узнают друг друга, как по паролю: «Ты православный?» («Ты христианин?», «Ты в Бога веруешь?»). Нельзя сказать, что это возвышенное переживание. «Возвышенное» значит «удаленное в Вышину». А это – предельно близкое и личное. Это – и согревающее тепло, но это – и Отцовская строгость, которая и предписывает правильное поведение, и удерживает от безобразий. Важность Троицы в русском православии не только в ее символичности – превращении трех малых в Одно большое, но и в ее интимности – в родственных, родных отношениях, которые связывают высшего Бога Отца с личным Богом Сыном (или точнее, Богом-сыном) посредством Святого Духа. Без этого чувства близости православие чахнет. Русское слово «православие» только один из возможных переводов греческого слова ορθοδοξία («ортодоксия»), от ορθως («прямо» или «правильно») и δοξαζω («верить» или «славить», «прославлять»). Каждая из других возможностей перевода «ортодоксии»: «прямоверие», «прямославие» и, конечно, самое естественное – «правоверие» – несет свою, и очень важную, часть смысловой нагрузки оригинала. «Прямоверие», «прямославие» – вера непосредственно («прямо») в Бога и обращение прямо к Богу, минуя всех возможных посредников, – это и есть вера сердцем, «сердцеверие», совершенно особая, православная устремленность к Богу и согревающее жизнь чувство Бога. Ребенок на руках матери целует икону в церкви. Поцеловать крест священника. Просить в молитве о самом сокровенном или просто «изливать сердце» иконе. Все то, что так знакомо воцерковленным православным. Этот огонь души православие хранит как наследие первых христиан (и первых мусульман; ср. «прямой путь» в Коране). И все же русские назвали свою религию не «прямоверие», а «православие». И хотя кажется, что «православие» наименее естественный перевод «ортодоксии», этот выбор не был случайным. Потому что именно в слове «православие» отчетливей всего звучит призыв в будущее. В самом деле, так ли уж правильно славим мы Бога? Конечно, нет. И любой православный это понимает – кто в глубине души, а кто и не очень «в глубине». Но именно понимание, что мы еще не научились славить Бога правильно, заставляет нас продолжать учиться православию. «Фон в душе» не только освещает душу, но и будит нас – не дает спать и зовет в Путь. Негаснущее чувство Бога православные проносят через века. Православие – такая же «хранительская религия», как индуизм. Но если индусы хранят (до востребования, в буквальном смысле) самую сокровенную часть идеи Вспышки Истории, то православные хранят такую же сокровенную часть, но идеи Первохристианской Вспышки – ту ее часть, которая содержит программу не уже закончившейся метакультуры первохристианства, а всей нашей эры – части Истории, которая началась вместе с христианством. В сверхсознании всех людей эта программа хранится как особый архетип – архетип нашей эры. Но из людей Центра осознают этот архетип (в виде горячего чувства Бога и мечты о Боге, в которых отражается в православном сознании представление об итоге нашей эры) только православные. И в этом смысле можно сказать, что «Огонь православия», «чувство Истинного Христианства» и «архетип нашей эры» просто разные названия одного и того же. Устройство русской души таково, что русский архетип «зов Навны», разворачиваясь в жизнь народа, соединился с архетипом нашей эры – «Огнем православия». По мере расширения русской души, когда она преодолевала границы национального, и наднационального, а затем и границы Центрального мира и устремилась ко всемирному, два архетипа сливались в один. И в этом смысле православие (я имею в виду, конечно, «дух православия», а не культурные формы, в которых этот «дух» живет и которые он оживляет) действительно образует стержень русской души. Поэтому и все русские религии, включая и русский атеизм, в основе своего Мирочувствования имеют общий корень с Мирочувствованием православия.