Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Многие считают Розанова чуть ли не врагом Церкви. Читал сегодня “Уединённое”... Пока не могу пареосмыслить...* * * 60 раз только, в самом счастливом случае, я мог простоять в Великий Четверток “со свечечками” всенощную: как же я мог хоть один четверг пропустить?!! Боже: да и Пасох 60!!! Так мало. Только 60 Рождеств!!! Как же можно из этого пропустить хоть одно?!! Вот основание “ходить в церковь” и “правильного круга жизни”, с родителями, с женой, с детьми. Мне вот 54: а я едва ли был 12 раз “со свечечками”. И все поздно: мне уже 56 лет! (14 декаб. 1911 г.).* * * Церковь есть единственно поэтическое, единственно глубокое на земле. Боже, какое безумие было, что лет 11 я делал все усилия, чтобы ее разрушить. И как хорошо, что не удалось. Да чем была бы земля без церкви? Вдруг обессмыслилась бы и похолодела. Цирк Чинизелли, Малый театр, Художественный театр, “Речь”, митинг и его оратор, “можно приволокнуться за актрисой”, тот умер, этот родился, и мы все “пьем чай”: и мог я думать, что этого “довольно”. Прямо этого я не думал, но косвенно думал. (14 декаб. 1911 г.).* * * Как Бог меня любит, что дал “ее” мне. (19 декабря 1911 г )* * * Два ангела сидят у меня на плечах: ангел смеха и ангел слез. И их вечное пререкание — моя жизнь. (На Троицком мосту).* * * Мне и одному хорошо, и со всеми. Я и не одиночка и не общественник. Но когда я один — я полный, а когда со всеми — не полный. Одному мне все-таки, лучше. Одному лучше — потому что, когда один,— я с Богом. Я мог бы отказаться от даров, от литературы, от будущности своего я, от славы или известности — слишком мог бы, от счастья от блaгополучия не знаю. Но от Бога я никогда не мог бы отказаться. Бог есть самое «теплое» для меня. С Богом мне «всего теплее». С Богом никогда не скучно и не холодно. В конце концов Бог — моя жизнь. Я только живу для Него, через Него, Вне Бога — меня нет. Что такое Бог для меня?.. Боюсь ли я Его? Нисколько. Что Он накажет? Нет. Что Он даст будущую жизнь? Нет. Что Он меня питает? Нет. Что через Него существую создан? Нет. Так что же Он такое для меня? Моя вечная грусть и радость. Особенная, ни к чему не относящаяся. Так не есть ли Бог «мое настроение»? Я люблю того, кто заставляет меня грустить и радоваться, кто со мной говорит, меня упрекает, меня утешает. Это Кто-то. Это — Лицо. Бог для меня всегда «он». Или «ты» всегда близок. Мои Бог — особенный. Это только мой Бог, и еще ничей. Если еще «чей-нибудь» — то этого я не знаю и не интересуюсь. «Мои Бог» — бесконечная моя интимность, бесконечная моя индивидуальность. Интимность похожа на воронку, или даже две воронки. От моего «общественного я» идет воронка, суживающаяся до точки. Через эту точку-просвет идет только один луч от Бога. За этой точкой — другая воронка уже не суживающаяся, а расширяющаяся в бесконечность: это Бог. «Там Бог». Так что Бог. 1) и моя интимность 2) и бесконечность, в коей самый мир — часть. * * * Я не спорщик с Богом и не изменю Ему, когда Он по молитве не дал мне “милости”; я люблю Его, предан Ему. И что бы Он ни делал — не скажу хулы, и только буду плакать о себе. (грустное лето 1911 г рука все не движется)* * * Кто любит русский народ — не может не любить церкви. Потому что народ и его церковь — одно. И только у русских это одно. (лето 1911 г* * * ...а ведь по существу-то — Боже! Боже! — в душе моей вечно стоял монастырь. Неужели же мне нужна была площадь? Брррр... S Религиозный человек выше мудрого, выше поэта, выше победителя и оратора. “Кто молится” — победит всех, и святые будут победителями мира. Иду в Церковь! Иду! Иду! (Тот же день и час) Р.Р.S. Никогда моя нога не будет на одном полу с позитивистами, никогда! никогда. — И никогда я не хочу с ними дышать воздухом одной комнаты! Р.Р.Р.S. Лучше суеверие, лучше глупое, лучше черное, но с молитвой. Религия или — ничего. Это борьба и крест, посох и палица пика и могила. Но я верю, “святые” победят. Р.Р.Р.Р.S. Лучшие люди, каких я встречал,— нет, каких я нашел в жизни: “друг”, великая “бабушка” (Ал. Андр. Руднева), “дяденька”, Н. Р. Шербова, А. А. Альбова, свящ. Устьинский, — все были религиозные люди; глубочайшие умом, Флоренский, Рцы,— религиозны же. Ведь это что-нибудь да значит? Мой выбор решен. Молитва — или ничего. Или: Молитва — и игра. Молитва — и пиры. Молитва — и танцы. Но в сердцевине всего — молитва. Есть “молящийся человек” — и можно все. Нет “его” — и ничего нельзя. Это мое “credo” — и да сойду я с ним в гроб. Я начну великий танец молитв. С длинными трубами, с музыкой, со всем: и все будет дозволено, потому что все будет замолено. Мы все сделаем, потому что после всего поклонимся Богу Но не сделаем лишнего, сдержимся, никакого “карамазовского”: ибо и “в танцах” мы будем помнить Бога и не захотим огорчить Его. “С нами Бог” — это вечно.