Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

П О Л Е Ч У Д Е С Владимир МАЛЬКОВповесть Не пошел Никита Иванович и на урок физкультуры. Из-под лестницы, откуда турнула его уборщица тетка Ежка, он, скособочив ей рожу, выметнулся было в коридор, да увидел Виктора Александровича, своего воспитателя, которого, несмотря на фамилию Лапшин, седые волосы и перебитый кривой нос, иначе как Виктор не звали, и испуганным котенком шмыгнул в приоткрытую дверь туалета. Смыться отсюда было делом плевым, он потянул створку первой рамы, во второй стекло вечно разбито, а решетку толкнул — она на двух гвоздях, как дверь на навесах, и... ищи-свищи Никиту Ивановича.Под окнами учебного корпуса он пошагал открыто, браво подняв голову, время от времени загребая с талой земли лепешки грязи и хулиганисто швыряя в стекла окон. Никто за Никитой Ивановичем в окно не сиганет, даже если и вздумалось бы кому-то: рамы еще с зимы на гвоздях, а гвозди вон повылезли наружу, хоть одежку на них вешай. Никита Иванович — шлеп комком грязи в окно, и сам беззвучно хохочет.— Че орешь, матрена! — независимо кричит он в ответ на гневный стук в стекло и показывает учительнице руками такое, что она так и застывает с открытым ртом.Небо и солнце отражаются в лужах. Кажется: ступи — н провалишься в голубое бездонье. Никита Иванович стоит на краю лужи на хрупком, ноздреватом береговом ледке и глядит в «небо», а оттуда смотрит на него худенький мальчуган с большими удивленными глазами, стриженный рядами за недавний побег, с немножко оттопыренными ушами, в замызганной (а вчера еще чистой) рубашке в зеленую клетку, в мятых, измазанных зеленой краской брюках и драных, без шнурков, туфлях-вельветках, дразнящихся своими тряпичными языками. Никита Иванович поднимает с земли палку и с размаху бьет по луже, по небу, по солнцу, и мутные брызги разлетаются в стороны.— На тебе, на тебе, на... — приговаривает паренек, лупя направо и налево, и неизвестно, кого он там или что усмотрел, какие тучи гнал с опрокинутого неба, какие пятна выбивал из отраженного солнца.— Бочар! Ну-ка, топай сюда!Никита Иванович роняет палку и окаменевает, но вот боязно, медленно поворачивает голову. Руки его повисают, голубые глазенки полны покорности и страха.— Ну, кому сказал!Никита Иванович трудно делает первый шаг, второй и переходит на угодливую трусцу.— С какого слинял?— Физры.— На, зобни.Никита Иванович не хочет зобнуть, от курева его всегда тошнит и ноги слабеют, но он храбро, с шиком, выхватывает из протянутой пачки сигарету и склоняется над зажигалкой. Он видит длинные крепкие пальцы с не остриженными зачернелыми ногтями, выколотую розу ниже большого пальца и корявую надпись «смерть». Кому смерть, Никита Иванович не знает, но догадывается: всякому, кто осмелится пойти против Васьки Быка. — Щас на город канай, — попыхивая сигаретой, цедит сквозь лошадиные зубы Васька и при этом так оттопыривает свои губы-пельмени, что за ними на лице, кажется, и не видно вздернутого носа и косо посаженных глаз, — только губы и тонкими черточками разлетающиеся в стороны брови, над которыми аккуратным пробором легливолнистые черные волосы.— До вечера, — Васька смотрит на часы, смотрит столь долго, чтобы Никита Иванович успел жадно обсосать глазами и блестящий циферблат и золоченый, в змеиную чешую, браслет, — ...трифан! Понял?— Много — борясь с головокружением, пытается возразить Никита Иванович. - Если б с утра.— Че? Самый пионер? — угрожающе нависает над ним Васька, отчего становится похож на огромную обезьяну. — Сказал — трифан!Никита Иванович моргает длинными ресницами и согласно кивает головой.— То-то.Васька пфукает сигаретой прямо в лицо парнишке.— Ага-га!— ржет он, довольный тем, что при жег шкету нос.— Хи, — вторит ему Никита Иванович, а маленькие кулачки сжимаются за спиной до побеления в суставах. Только когда Васька скрывается за углом корпуса, парнишка позволяет себе скрипнуть зубами и нервически передернуться. Теперь ему не до солнечных луж, не до игривых ручейков, и в который раз уже он обещает себе: дойду до восьмого — всех прижму. Никите Ивановичу до восьмого класса пять лет почти, но они пройдут, и тогда... ну, чуваки, держись! Вы еще не знаете, сколько злости у Ники Бочара, у него теперь ее столько, злости этой, что на всех с лихвой на всю жизнь хватит.Наскрести трифан... За трешку Никите Ивановичу придется весь город обойти: где кента хлипкого в укромном углу прижать да ошманать карманы; где, если удастся, гаманок потянуть, а то и, состроив жалкую мину, попросить у чувствительной тетеньки копеек десять — хлебца купить. Тетенька слезинку из себя выпустит, завздыхает и начнется рыться в гаманке, выцарапывая пальчиками медяшки. «Что же это вас так плохо кормят? Написать, что ли, куда? Это ж такое государство, а ребенок хлебца купить просит...» Дура! Сказать ей, что только после одного обеда тетка Ежка для своих поросят по два ведра котлет набирает, точно бы в обморок хлобыстнулась. Бывает, что с трешкой на улице и не выгорит, тогда можно по домам походить, поклянчить. Правда, по домам пойдешь — могут и повязать. Другие сразу грозятся: задержим! в милицию позвоним! Но иной дяденька, бывает, «под бухаловку» и к себе зазовет, начнет конфеты совать, о тряпках рыться, чего бы еще такого дать, тут-то и зырь: лежат ручные часы — в карман их, зажигалка — туда же, и топчись у порога, строй из себя: «Да не надо, дяденька. Да зачем вы?» А дяденька — на голову тебе какую-то облезлую шапку шлепнет, растрогается до слез и еще, может, рубль напоследок даст. Да только такие дядьки редко попадаются, а к одним и тем же не постучишь: схватит тебя за шкирку, ага, скажет, попался, гаденыш. Приютил, приласкал, а ты — часы воровать? Да как врежет по шее — прямо ноги отклеиваются. Никита Иванович испытал раз. Да и ладно, если по шее только, а то и к директору приволокет. А «дерек»: «Для кого воровал? кто заставил?» А никто. Скажи ему... Он-то ночью дома спит, а Васька Бык рядом. Зайдет в спальню: «Ну, че? — спросит. — Самый пионер? Ручку вашу, месье-мадам...»Никита Иванович оглядывается, вокруг никого, и с ловкостью бурундука взбирается на выступ высокого фундамента. Проходят доли секунды, - и металлическая решетка на окне открывается на-вроде калитки, пропуская в небольшую комнатушку-бытовку. К чудовищному здесь погрому Никита Иванович отнесся совершенно спокойно, хотя зайди сюда тот же «дерек»,— у него бы точно очки слетели! — фанерные дверцы бельевых шкафов оторваны напрочь и вдобавок проломлены, одежда и оконные шторы валяются на полу, истоптанные, грязные, на разбитом зеркале растекся вонючий «автограф».«Даст Виктор разгону»,— пожалел Никита Иванович пацанов-одноклассников, зная, что содеянное — проделка не их рук, свои свое громить не станут. А вот чужое... Он и сам не раз с непонятной жестокостью и охотой громил бытовки других классов, подчиняясь воле старшиков и прежде всего Васьки Быка, может быть, поэтому ему не составило труда догадаться, что и тут дело не обошлось без этой губастой обезьяны, мстившей, конечно, теперь за Генку Попа, своего кореша, которого «дерек» сдал в «элтэпэшку». В душе Никита Иванович аплодировал директору (Поп был похлеще Быка), но теперь и посочувствовал ему: разбитые выключатели, оторванные дверные ручки и погромленные бытовки — это все чепуха, еще и не то может прийти в чумную голову Васьки Быка. И не застукаешь. Васька пакостит руками таких же, как Никита Иванович. Если что — младшики за все в ответе, и чего не было на себя возьмут, а Васька только будет ходить: здрасьте, Виктор Степаныч! До свидания, Виктор Степаныч! Да с таким видом, будто он, Васька, конфета и в рот залезть хочет. Подумай тут на него. «Не было бы Васьки да Попа, да еще Ромки-Геруна, то, в общем, жилось бы нормально». Такой вывод Никита Иванович сделал еще весной, когда бывшие семиклассники перешли в старшики. Тогда Васька Бык с Генкой Попом сразу же поделили «королевство» на двоих. И даже Димка Посохов не лез теперь против них, особенно после того, как его отмутузилн по подговору гэпэтэушники. А Димка... ого! Двухпудовую одной рукой — свободно! «А вот Мирсатов только пудовку— и к нему не лезут»,— уже э который раз с завистью подумал Никита Иванович, вспомнив крепко сбитого восьмиклассника, немного увалистого, круглолицего, немного скуластого, с ело уловимой раскосостью темных глаз. «И тех, с кем корефанит Мирсатов, тоже не трогают. Даже тех, кто на него сошлется». Никита Иванович тоже . той. бы раз не .прочь сослаться на Мирсатова, - да что-то удерживает его заискивать перед старшиком и набиваться к нему в корефаны, дабы защитить себя хотя бы от Васьки Быка. «Пускай кланяются», — однажды сказал себе Никита Иванович тайно восставая над теми, кто прятался за Мирсатова, сумевшего однажды отстоять свое «я». Именно с этой вдруг проклюнувшейся в нем гордости Ника Бочар стал Никитой Ивановичем Бочкаревым, известным под такой «кликухой» пока лишь одному себе.Но как бы там ни было, кто бы ни притеснял Никиту Ивановича, он считал, что живется ему не так уж и плохо, если отбросить всякие неприятности с «узурпаторами» (это словечко он позаимствовал у воспитателя). Правда, бывает в его жизни такое, когда вдруг что-то защекочет в груди, да так, что плакать хочется. Побыть бы тогда одному, запрятаться куда-нибудь и вспоминать что-нибудь хорошее, что, несомненно, когда-то было в его жизни. Но вспоминалось, как назло, совсем другое: какая-то длинная улица с серыми крышами, дождливый день, и улицей той, которой конца и края нет, идет он, маленький, и плачет. Вспоминается детский дом, лица воспитательниц, первый класс, прием в октябрята... Только все это не главное, Никите Ивановичу непременно хотелось вспомнить другое, то, что было раньше, далеко-далеко, за той серой дождливой улицей. Иногда вдруг в памяти молнией проносилось что-то, от чего радостно трепетало сердечко, но это «что-то» проскальзывало так мгновенно, так неуловимо-призрачно, что там же, за ребрами, становилось совсем невмоготу, и от осознания своей беспомощности воскресить забытое, так необходимое в эти минуты, Никита Иванович злился и яростно колотил руками что попадалось под руку. А потом, размазывая рукавом по лицу бессильные слезы и с каким-то особым наслаждением всхлипывая громко, он постепенно успокаивался и уже через десяток-другой минут сломя голову носился со сверстниками по школьным коридорам, устраивая кучу малу, огрызаясь на замечания женщин-учителей и с новой вспышкой жестокости глумясь над ними во время уроков.Никита Иванович скинул с ног вельветки, влез в резиновые, не по размеру огромные сапоги, - разобрал в полу доски и достал из дыры грязную н порванную донельзя куртку, облачился в нее и глянув в поднятый с пола осколок зеркала, остался доволен: зырился на него бесшабашный нагловатый беспризорник. Даже самая зачерствелая душа непременно должна теперь откликнуться медяком на такую клевую видуху. Паренек сунул руку за подклад куртки, вытащил небольшой полуржавый сервизный нож и, зажав его в кулаке, взъерошился, словно звереныш, готовый к прыжку, днко тараща при этом голубые чистые глазищи, — «Гони башли!»Никита Иванович ехал маршрутным автобусом, и на него мало кто обращал внимание. Он уже давно заметил, что меньшим числом люди куда более сердобольны и участливы, когда же их много, то они становятся какими-то чужими, недовольными, и если даже кто-то глазами и посочувствует тебе, то так робко, будто на него со стороны смотрит начальник милиции» И одиночный, вдруг смело прорвавшийся голос глохнет в общем гробовом и удивленном молчании.Выскочив на рыночной площади, Никита Иванович направился к торговым рядам, где шла бойкая торговля семечками; скучали у своих аппетитных яблочных пирамид два дюжих кавказца, да, обособленно размахнувшись на всю длину прилавка, торговал семенами, словно раздавал причастие, краснощекий мужик, насыпая в крохотные кулечки малюсенькой ложечкой. Зачерпывая, он глядел так, словно подцепил лишку, всегда отсыпал или добавлял два-три зернышка.— Дядя, — спросил важно Никита Иванович, — а такая ложечка сколько стоит?— А ну, брысь отсюда! — услышал он и в ответ показал дядьке язык.Мимо равнодушных, сидящих как под гипнозом кавказцев Никита Иванович прошелся взад и вперед несколько раз, косясь па отливающие блеском, будто только снятые с дерева желто-румяные яблоки. Конечно, он бы не прочь впиться зубами в одно из них, но... сглотнул слюнки и направился к тетке с семечками. Быстрой змейкой скользнула к мешку рука, и вот уже горстка аппетитных, выдыхавших масляный дух семечек в кармане драной куртки.Теперь Никита Иванович держит путь в парк. Он достаточно умудрен опытом: пока идут занятия в школах, в парке не встретишь ни одного шкета, но зато можно отвести душу на качелях. Представить себя машинистом или летчиком на деревянных паровозе и самолете... И вот уже побывав еще и капитаном пароходика, Никита Иванович по тянувшимся из школы малышам-первоклашкам определил, что пора выходить на шмон. К этим хлюпикам подваливать нет смысла: деньги у некоторых если и бывают, то только утром, когда они идут в школу и несут училкам «рупь пийсят» на оплату недельного питания. Их надо сечь, когда, придя, домой, они с записками пойдут по магазинам купить чего-то, вот тогда — само то.Никита Иванович направляется к двум девятиэтажкам, во дворе которых растут сосны, и есть маленькая крепость. Играя в ней, можно и время убить, и одновременно видеть, что делается вокруг.Он только устроился у одной из бойниц, как из подъезда вышла девочка с сеткой в руке. «С рябым! — интуиция редко подводила маленького разбойника. — Или с трифаном! Если стрифаном, то до вечера Никита Иванович нашманает еще. Будет навар, — неделю можно жить спокойно.Покинув крепость, паренек быстро обогнул двор и поджидал за углом дома. Место было грязное, и взрослые обходили его окольным путем. Детвора же перла напрямую, будь то девочка или мальчик, со щенячьим прямо-таки восторгом чавкая по грязи, и с риском набрать через верх, проверяла лужу на глубину. Но запримеченная Никитой Ивановичем девочка была из тех, кого приучили к опрятности, она осторожно ступала с камешка на камешек. И тут преградил ей дорогу настоящий разбойник, с ржавым столовым ножом в правой руке и с кривой ухмылочкой на губах: дескать, ну че, чувиха? Поговорим?Девочка увидела разбойника и хотя и сделала шаг назад, но почему-то не испугалась, а спросила настороженно и удивленно:— Ты чего?— А ты чего? — с той же ухмылочкой задал в свою очередь вопрос Никита Иванович.— Я ничего.— Ну, и я ничего.Отвечая так, Никита Иванович вразвалочку, походочкой фраера, подходил ближе, поигрывая столовым ножом. Расчет был прост! сейчас он скажет «мерси-мадам, ваши денежки, битте-дрит-те, а то мы можем пощекотать вам животик». Если бы Никита Иванович обладал, кроме жаргонной, еще и другой терминологией, он бы назвал такое начало психологической атакой, но, не имея ни малейшего представления о психологии, тем не менее, действовал он психологически поразительно верно. С одного взгляда на его видуху, на эту, скопированную с Васьки Быка фраерскую походку, на совершенную небрежность в мимике лица и пусть ржавый и даже столовый, но все-таки нож, сразу бы раскололся не один чувак. И эта девчонка, по расчетам маленького грабителя, тоже должна была вот-вот опешить от страха, потом съежиться, и останется только получить из ее рук требуемое.— Пусти! — вдруг неожиданно властно сказала девочка и хотела пройти мимо, но Никита Иванович нагло стоял на пути.— Мерси-мадам, — начал он артистически развязным тоном.— Ты что? Ненормальный? — перебила девчонка, крутнув пальцем у виска, и при этом совсем уже непонятно для Никиты Ивановича смешливо прыснула. Ее карие, обрамленные длинными ресницами, чуть ли не кукольные глаза сверкнули так ясно, что маленький грабитель растерялся и стал соображать, как дальше вести себя.— Ты чиво? Таво? — спросил он. Девчонка в ответ опять рассмеялась, чем совсем сбила паренька с толку.— Ты что, всегда такой?— Какой?— Чучельный.-- А я вот щас как тресну тебе.— А вот и не треснешь. У тебя глаза добрые.— У меня? — поразился Никита Иванович. — Да у меня во гляди какие. Поняла?— А ты их не пучь. Я же вижу, что пучишь. А ты что? Бедный? — Это почему-то я бедный? — задетый за живое, возразил Никита Иванович.— А почему ты такой рваный?Никита Иванович гордо вскинул голову.— Я — интернатовский! — сказал он.— Значит, бедный, — утвердила девочка.— Ха. Да у меня, знаешь, какая куртка есть? - Кожаная!— А почему ты в этой ходишь? Никита Иванович нахмурился и поджал губы.— А тебе-то что? Не всё равно? — А тебя как зовут?«Вот привязалась, — досадливо поморщился Никита Иванович, начисто забывший о своем разбойничьем намерении. — Строит тут из себя».— Тебе-то что? — буркнул он сердито.— А меня — Оля.Никита Иванович сморщился как от зубной боли.— А тебя? — не отставала его жертва.— Никита Иванович. Поняла?Девочка рассмеялась.— Ой, прямо и Никита Иванович.— А что?— Ничего. Смешно. Слушай, пойдем со мной в магазин. Мне мама вот, десять рублей оставила.Мороженого купим. И лимонада с пирожным. Хочешь? Никита Иванович стоял не шелохнувшись: вид красной бумажки в руке девчонки прямо-таки парализовал его. Счастье само пришло в руки», и какое счастье! Пятак Ваське на лапу, пятак себе. Эта простофиля-девчонка и глазом не успеет моргнуть, как он с ее десяткой смоется за угол. Сейчас он... Никита Иванович поднял глаза на девчонку, вздохнул н сунул руки в карманы своего рубища.— Подумаешь, десятку, — небрежно сказал он, нарочито отвернувшись. — У меня и по пятьдесят бывает. А захочу, и сто будет.— Не хочешь? — спросила девочка.— Ладно, пошли, — словно его принудили, а он не хочет, согласился Никита Иванович. На самом же деле он очень любил и лимонад, и мороженое, и пирожное, и вообще все сладкое. А красная денежка так и просилась в его карман; ох, как хотелось разбойничку выплеснуть свою удаль, в пальцах так прямо какой-то зуд стоял. НикитаИванович взглянул на девчонку, вздохнул и понял, что шманать он ее не станет, только вот почему, никак не мог понять.Они сидели на лавочке во дворе, ели рассыпчатые, с орехами, коржики и запивали лимонадом. Поглядывали друг на дружку и улыбались, видимо, понимая, какое великое удовольствие доставляет им обоим это занятие. Было часов около четырех дня. Солнце еще нежило природу, но уже потягивало предвечерней прохладой, а далеко, куда держало свой путь солнце, на краю неба, во всю его ширь расползались угрожающе тучные темные облака, предвестники скорой непогоды.— А у тебя мама есть? — спросила Оля.— Конечно, есть, — утвердил Никита Иванович.— А где она живет?Мальчуган пожал плечами.— Не знаешь?— Угу, — Никита Иванович беспечно болтал ногами.— Я ее и не помню. -- Не помнишь? Как не помнишь?— Ну... она меня... — Никита Иванович прожевал коржик, запил лимонадом и, как-то озорно присвистнув, отмахнул в сторону рукой.— Что? — не поняла Оля.— Что, что. Бросила, — как о чем-то само собой разумеющемся, пустяковом, о чем и речи заводить не стоило, сказал Никита Иванович.— Как бросила? Мама бросила? — Оля ошарашено уставилась на паренька. — Ты чего? Разве мамы бросают?— Ха! — поразился такой наивности Никита Иванович. — И сами бросают, и еще их материнства лишают.— Как лишают?— Как? Ну, так. Лишают и все. Ну, вроде говорят, что они уже не мамки, и детей им воспитывать нельзя.— А почему лишают?— Что водку пьют.— А твоя мама тоже пила? — Не знаю.— А почему она тебя бросила? — Почему, почему, бросила и все.— Куда?Никита Иванович взглянул на Олю, еще более удивленный таким непониманием обыкновенных вещей и вздохнул, как вздыхает учитель, уставший втолковывать нерадивому ученику прописную истину.Как ответить, он не знал и посчитал, что своим вздохом сказал все. Оля же почему-то подумала, что мама этого мальчика бросила его где-нибудь в темном лесу или в какую-нибудь канаву, в ямку, а может, даже и в мусорный ящик, Девочка даже представила себе, как эта непонятная мама, бросив своего сына, без оглядки побежала прочь, чтобы он ее не догнал, и, наверно, бежала очень быстро, долго и далеко.— А папа у тебя был? — уже робко с жалостью спросила Оля.— Был, наверно.— И тоже не знаешь где?«Собакам сено косит!»— вспомнил Никита Иванович однажды подслушанное. Почему собакам и почему сено, он сам не мог объяснить, поэтому от подобного ответа воздержался, зная, что за ним последуют вопросы, на которые он ничего вразумительного сказать не сможет. Оставалось одно: пожать плечами и перейти к разговору более житейскому.— А с орехами, — кайф, да?— А я больше с изюмом люблю. А брат или сестра у тебя есть?— Не-а. Если бы у меня были деньги, я бы все их тратил на пирожные и лимонад. А ты?— Я?— Оля задумалась. — Не знаю, мне мама покупает.— Везуха, — сказал Никита Иванович, - и по тону его голоса непонятно было, в чем именно везуха, в том, что мама покупает, или в том, что у Оли есть мама.— А хочешь, я тебе рубль дам? — неожиданнопредложила Оля. — Или три рубля даже?От такой неожиданной щедрости у Никиты Ивановича дух перехватил. Девчина и в правду была какая-то непонятная, как все равно с приветом. «Не врешь?» — уже хотел было спросить малец и вслед за этим тут же протянуть руку, но опять что-то удержало его это сделать.Состроив безразличную мину и покосившись на скользнувшую к карману руку девочки (велик все же был соблазн), Никита Иванович отвернулся с видом миллионера, которому предложили десять копеек и выдохнул насмешливо:— Ха, дает!Сказал и пожалел, и заныло под ложечкой, будто все равно Васька Бык встал вдруг перед ним во весь свой огромный обезьяний рост.— Ты не бойся, — горячо заговорила Оля. — Я маме скажу, что потеряла. Она ругаться не будет. Вот, правда. А ты себе еще что-нибудь купишь.— Бери,— Оля сунула ему в руку хрустящую трехрублевку. — Ну бери же. Никита Иванович раздумывал.— Не, — наконец твердо сказал Никита Иванович, разжимая пальцы и не глядя на обжигающую ладонь бумажку. — Это же не твои. Некоторое время оба молчали, носками сапог разгребая землю под собой.— Пойдем ко мне в гости? — предложила Оля. — Я тебе игрушки покажу.Такое предложение пришлось по душе Никите Ивановичу, но он еще помялся для виду, с некоторым чувством сожаления оглядывая свою неприглядную одежонку и сапоги.— Пойдем, — настаивала девочка. — У меня паровозики заводные есть.— А по рельсам ездют?— Ездят. И даже стрелки можно переводить.— Врешь.Оля обиженно поджала губы.— И дашь поиграть? А что у тебя еще есть?Поиграть с паровозиками да еще заводными, и которые «ездют» по переводным рельсам... да Никита Иванович пошел бы за крохой такого счастья хоть на край света. «А то и попрошусь переночевать, — подумал он еще.Продолжение следует