Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Глава из книги: Теософия: факты против мифов Современная жрица Изиды В данной работе много говорилось о теософии, но почти ничего не говорилось о ее основательнице. В последней главе хотелось бы привести небольшую подборку цитат из книги Вс.С.Соловьева «Современная жрица Изиды» (1). Будучи современником Е.П. Блаватской, близко общавшимся с ней, Соловьев в своей работе сумел талантливо передать как атмосферу, в которой жила Е.П. Блаватская, так и многие черты характера этого человека. Обратимся к его воспоминаниям: «…(с) их (феноменов – В.П.) помощью Е. П. Блаватская создала свое теософичес¬кое общество, в их всеоружии она явилась в 1884 году в Европу для насаждения своего учения, ими она сделала себе рекламу и собрала вокруг себя людей, желавших их видеть с той или иной целью. Только эти феномены заинтересовали и привели к знакомству с нею таких людей, как Крукс, Фламмарион, Шарль Рише и английские ученые, учредители Лондонского общества для психических исследований. Эти феномены, к сожалению, неразрывно связаны как с нею самой, так и с ее теософическим обществом… . В них могла быть ее истинная сила и оказалась ее слабость. Из-за них она погубила нравст¬венно и себя, и многих, из-за них терзалась, бесновалась, убивала в себе душу и сердце, превращалась в фурию… (2)» (3); «А вы сами остались христианкой? – спросил я (Соловьев – В.П.). Нет, я никогда и не была ею, — ответила Блаватская, – до моего перерождения, до тех пор, пока я не стала совсем, совсем новым существом, я и не думала о какой-либо религии... Затем я должна была торжествен¬но принять буддизм, перешла в него со всякими их обрядами. Я нисколько не скрываю этого и не придаю этому большого значения — все это внешность... в сущности я такая же буддистка, как и христианка, как и магометанка» (4) . Мнение Вс.С.Соловьева о книге Е.П. Блаватской «Разоблаченная Изида»: «Ее “Изида” – это огромный мешок, в который, без разбору и системы, свалены самые разнородные вещи. Есть в ней, бесспорно, интересное и серьезное, добытое как старыми, так и сравнительно новыми авторами, есть несколько остроумных замечаний и выводов и самой Блаватской: но вместе с тем и всякого вздору, ни на что не пригодного, — сколько угодно. Для того чтобы сделать такой вывод об “Изиде”, вовсе даже не надо в течение трех лет изучать мистическую и оккультическую литера¬туру, ежедневно принимая эту пряную пищу в аллопати¬ческих приемах, — для этого достаточно прочесть хотя бы Элифаса Леви, Сент-Ива, Франка, Венсана, Герреса и других, достаточно быть в курсе новейших иссле¬дований по гипнотизму и близким к нему предметам. Да, вряд ли мудрецы Тибета принимали участие в ли¬тературной деятельности “ madam ” – по крайней мере, они не могли подсказать ей иной раз самых простых вещей. Вот маленький образчик этого – письмо из Эль-берфельда, в начале осени 1884 года. «Всеволод Сергеич, милый, найдите мне, Бога ради, по-русски перевод термина generation spontanee (фр. самозарождение) – ну, как это по-русски, “мгновенное зарождение” что ли? Чорт бы побрал ученых, которые выдумывают слова, а в диксионерах (Словарях) их нет. Прошу вас, найдите и сейчас же, немедля, дайте знать, мне нужно для моей Катковской статьи, которая, наконец, кончается. Спасите, род¬ной... ваша Е. Блаватская»; Чего было бы проще поднять руку, позвонить сереб¬ряным колокольчиком, вызвать из Тибета всезнающего махатму или его челу (5) – и спросить!...» (6) ; «…Будучи в высшей степени порывистой, несдержанной и в иные минуты, до крайности наивной, Блаватская могла “до конца” отуманить только людей, еще более наивных чем она, еще более несообразительных. Главная же ее сила и условие ее успехов заключались в необычайном ее цинизме и презрении к людям, которое она скрывала весьма удачно, но которое все же иной раз прорывалось неудержимо. “Чем проще, глупее и грубее феномен, – при¬знавалась она мне впоследствии, — тем он вернее удается. Громадное большинство людей, считающих себя и счита¬ющихся умными, глупы непроходимо. Если бы знали вы, какие львы и орлы, во всех странах света, под мою свистульку превращались в ослов – стоило мне засви¬стеть, послушно хлопали мне в такт огромными ушами!...» (7); «…Но програм¬ма моя (Е.П. Блаватской. – В.П.)), если вы (Вс.С. Соловьев. – В.П.) одобрите, такая: пусть люди слышат о нас как можно более таинственного, но и неопределен¬ного. Пусть теперь мы, теософы, будем окружены такой таинственностью, что сам чорт ничего через очки даже не увидит. А для этого нам нужно писать, писать и писать. Ну, до свиданья. … Ваша на век Е. Блаватская» (8) ; ««…Пой¬мите, что я схожу с ума, и сжальтесь над бедной вдовой...». Блаватская издавна выдавала себя за вдову, даже печатно. Между тем ее муж, с которым она никогда не разводилась, отставной действительный статский советник Н.В. Блаватский. несмотря на свои весьма преклонные лета, до сих пор здравствует и живет в своем хуторе. Я знаю об этом от его близких родственников» (9); ««…около восьми лет тому назад я натурализовалась и сделалась гражданкой Северо-Американских Соединенных Штатов, вследствие чего потеря¬ла все права на ежегодную пенсию в 5000 рублей, которая принадлежит мне, как вдове высшего русского сановника…». Что скажет скромный и почтенный, поныне здравствующий старец Н. В. Блаватский, когда узнает, что он «высший русский санов¬ник» и что его вдова, при его жизни, должна была получать целых 5000 рублей ежегодной пенсии!.. Какая ирония судьбы! Елена Петровна, будучи еше почти ребенком, вышла замуж за пожилого чиновника, наперекор своим родным; после бурной, почти невероятной жизни она умерла шестидесяти лет, а он, хоть она и давным-давно выдавала себя за вдову, пережил ее»» (10); «Вторая часть ”Отчета“ м-ра Годжсона составляет ве¬сьма интересное дополнение к первой части и заключает в себе, так сказать, окончательные, несомненные доказа¬тельства обманов, производившихся Е. П. Блаватской. На первом месте является подробнейшая и тщательней¬шая экспертиза (с приложением факсимиле) писем Бла¬ватской и Кут-Хуми, наглядно и неоспоримо устанав¬ливающая факт, уже достаточно понятный читателям, а именно, что представленные Куломбами письма, содер¬жание которых приводится в первой части ”Отчета“, суть письма подлинные, написанные весьма характерным по¬черком Е. П. Блаватской, со всеми неподражаемыми оттенками ее своеобразного слога, и заключающие в себе указания на действительно бывшие обстоятельства и со¬бытия, что, как видели читатели из первой части ”От¬чета“, добросовестно расследовано Годжсоном. Относительно писем за подписью махатмы Кут-Хуми экспертиза пришла к заключению, что большинство этих писем написано также Е. П. Блаватской. Те же из них, которых она, по обстоятельствам, не могла сама напи¬сать, оказываются произведениями ее пособника, индуса Дамодара. Очевидно, Блаватская и Дамодар выработали вместе ”условный почерк Кут-Хуми“; но все же этот почерк, однообразный в общем своем характере, являет в некоторых письмах значительную разницу и особен¬ности, свойственные почерку Дамодара… (11)» (12); «В мае 1884 года английское общество занимающееся изучением психических явлений, исследовало так называемые феномены госпожи Е.П. Блаватской, вот к каким выводам эксперт этого общества пришел: «Во второй части ”Отчета“…, помещено личное заключение Годжсона относительно вообще всего им исследованного. Он останавливается на следующих четырех утверждениях: 1) Главные свидетели существования махатм – Бла¬ватская, Дамодар, Бавани Шанкар, Баваджи — сделали заведомо ложные показания по другим обстоятельствам этого дела, а потому на слова их и уверения никак нельзя полагаться. 2) Экспертиза почерков доказывает, что Кут-Хуми и Мориа – лица вымышленные, не существующие на самом деле. 3) Ни один из феноменов, известных Годжсону, не может почесться серьезным, и свидетели их постоянно путали, а в некоторых случаях, очевидно, намеренно лга¬ли в своих показаниях. 4) Не было ровно никаких подтверждений ”чудес“; напротив того — известные Годжсону и проверенные им факты только доказывали обманы»» (13) ; «Прихожу утром. За громадным письменным столом сидит Елена Петровна в своем кресле, необыкновенном по размерам и присланном ей в подарок Гебгардом из Эльберфельда. У противоположного конца стола стоит крохотный Баваджи с растерянным взглядом потускне¬вших глаз. На меня он решительно не в состоянии взгля¬нуть – и это, конечно, от меня не ускользает. Перед Баваджи на столе разбросано несколько листов чистой бумаги. Этого прежде никогда не бывало — и я станов¬люсь внимательнее. У Баваджи в руке большой толстый карандаш. Я начинаю кое-что соображать. – Ну, посмотрите на этого несчастного! – сразу обращается ко мне Елена Петровна. – Ведь на нем лица нет... Он доводит меня до последнего! Воображает, что здесь, в Европе, можно вести такой же режим, как в Ин¬дии. Он там, кроме молока и меду, ничего не ел — и тут то же делает. Я говорю, что если он так будет продол¬жать, то умрет, а он и слушать не хочет. И то уже сегодня ночью был припадок... Затем она от Баваджи перешла к Лондонскому психи¬ческому обществу и снова стала убеждать меня относите¬льно ”хозяина“. Баваджи стоял как истукан — в нашем разговоре он не мог принимать участия, потому что не знал ни одного слова по-русски. – Однако такая недоверчивость к свидетельству даже своих глаз, такое упорное неверие, какое у вас, – просто непростительно. Это, наконец, грешно! – воскликнула Елена Петровна. Я в это время ходил по комнате и не спускал глаз с Баваджи. Я видел, что он, как-то подергиваясь всем телом, таращит глаза, а рука его, вооруженная большим карандашом, тщательно выводит на листе бумаги ка¬кие-то буквы. – Посмотрите... что такое с ним делается! – крик¬нула Блаватская. – Ничего особенного, – ответил я, – он пишет по-русски! Я видел, как все лицо ее побагровело. Она закопоши¬лась в кресле с очевидным желанием подняться и взять у него бумагу. Но она, распухшая, с почти недвигавшимися ногами, не могла скоро этого сделать. Я подбе¬жал, схватил лист и увидел красиво нарисованную русскую фразу. Баваджи должен был написать на неизвестном ему русском языке: ”Блаженны верующие, как сказал Великий Адепт“. Он хорошо выучил свой урок, он запомнил пра¬вильно форму всех букв, но... пропустил две в слове ”верующие“, пропустил е и ю. – Блаженны врущие! – громко прочел я, не удер¬живаясь от разобравшего меня хохота. – Лучше этого быть ничего не может! О Баваджи! Надо было лучше подготовиться к экзамену! Крохотный индус закрыл лицо руками, бросился из комнаты, и я расслышал вдали его истерические рыдания (14)» (15) ; «Да вот, постойте, вон там, на столике, откройте шкатулку и поищите... там должна быть его карточка вместе со мною, Дамодаром и Баваджи. Я отпер шкатулку, нашел портрет (Субба-Роу, сподвижника Блаватской. – В.П.) и подал его ей вместе с пачкой хорошо мне знакомых китайских конвер¬тиков, в которых обыкновенно получались ”избранника¬ми“ письма махатм Мории и Кут-Хуми. появляющиеся ”астральным путем“. – Вот, Елена Петровна, и я советовал бы вам подаль¬ше прятать запас этих ”хозяйских“ конвертиков. Вы так ужасно рассеяны и неосторожны. Легко себе представить, что сделалось с нею. Взгля¬нув на нее, я даже испугался – ее лицо совсем почернело. Она хотела сказать что-то и не могла, только вся бессиль¬но дергалась в своем громадном кресле…» (16) ; «…– Да! – вдруг воскликнула она (Е.П. Блаватская. – В.П.). – У вас (Соловьева. – В.П.) очень горячее сердце и очень холодная голова, и недаром мы встретились с вами! Вот в том-то и беда, что кругом слона, ежели я и впрямь слон, только одни ”макашки“. Один в поле не воин, и теперь, среди всех этих сваливших¬ся на меня напастей, старая и больная, я слишком хоро¬шо это чувствую. Олькотт полезен на своем месте, но он вообще такой осел, такой болван! Сколько раз он меня подводил, сколько бед мне устроил своей непроходимой глупостью!.. Придите мне на помощь, и мы с вами уди¬вим весь мир, все будет у нас в руках... Меня всего начинало коробить — и от радости, и от отвращения. Я был у цели, но моя роль оказывалась чересчур трудной. Я мог теперь только молчать и слу¬шать. По счастью, ей уж не нужно было моих слов. Ее прорвало, и, как это всегда с ней случалось, она не могла остановиться. Она пришла в экстаз, в ее горячем воображении, очевидно, внезапно рождались и созревали самые неожи¬данные и смелые комбинации, она почувствовала себя вышедшей из так измучившего ее одиночества. Ведь со времени измены Куломбши и за отсутствием Олькотта она не имела сообщника, с которым бы могла отвести душу. Баваджи, как существо подчиненное, как подначальное орудие, по своему положению и развитию не мог удовлетворять ее. А без ”личного друга“ и сообщ¬ника, с которым бы можно было беседовать и совето¬ваться нараспашку, теша при этом свою страсть к циниз¬му и насмешливости, она долго жить, очевидно, не мог¬ла. Она была страшно голодна после невыносимой сдер¬жанности и просто насыщалась в полном самозабвении. – Что ж делать, – говорила она, – когда для того, чтобы владеть людьми, необходимо их обманывать, ког¬да для того, чтобы их увлечь и заставить гнаться за чем бы то ни было, нужно им обещать и показывать игрушеч¬ки... Ведь будь мои книги и ”Теософист“ в тысячу раз интереснее и серьезнее, разве я имела бы где бы то ни было и какой бы то ни было успех, если б за всем этим не стояли феномены? Ровно ничего бы не добилась и дав¬ным-давно поколела бы с голоду. Раздавили бы меня... и даже никто не стал бы задумываться, что ведь и я тоже существо живое, тоже ведь пить-есть хочу... Но я давно уж, давно поняла этих душек-людей, и глупость их до¬ставляет мне громадное иногда удовольствие... Вот вы так ”не удовлетворены“ моими феноменами, а знаете ли, что почти всегда, чем проще, глупее и грубее феномен, тем он вернее удается. Я могу вам рассказать на этот счет когда-нибудь такие анекдоты, что животики надорвете от смеху, право! Громадное большинство людей, считаю¬щих себя и считающихся умными, глупы непроходимо. Если бы знали вы, какие львы и орлы, во всех странах света, под мою свистульку превращались в ослов и. стоило мне засвистеть, послушно хлопали мне в такт огромными ушами!.. – Однако ведь вам случалось же попадаться, – ска¬зал я, – и при вашей удивительной неосторожности и рассеянности, я полагаю, что случалось нередко. – Очень ошибаетесь! — с азартом воскликнула она. – Да, я действительно бываю и неосторожна и рассеян¬на, но люди, за очень-очень малыми исключениями, гора¬здо рассеяннее меня, это просто какие-то сонные тетери, какие-то слепцы, совсем ничего не замечающие! Поверите ли, что за все это время, и до теософического общества, и после его основания, я может быть, всего двух-трех человек встретила, которые умели наблюдать, и видеть, и помнить то, что вокруг них происходит. Просто диву даешься! По меньшей мере, девять десятых людей совсем лишены способности внимания и точной памяти о проис¬ходившем хоть бы за несколько лишь часов перед тем. Сколько раз случалось, что под моим направлением и ре¬дакцией составлялись протоколы разных происшествий и феноменов, и вот самые невинные и добросовестные люди, даже скептики, даже прямо подозревавшие меня, подписывались en toutes lettres (фр. «прописью без сокращений») свидетелями под этими протоколами. А ведь я-то знала, что все было вовсе не так, как значилось в протоколах. Да-с, милостивый госу¬дарь мой, смею вас заверить, что в истории, даже самой документальной, гораздо больше фантазии, чем правды! – Может быть, только все же вы попадались, ведь не у одного же меня такая, по вашему выражению, холодная голова. – Ну и что ж, и попадалась, а когда попадалась, то вывертывалась, и всегда кончалось тем, что поймавшие меня все-таки оставались при пиковом интересе. – Неужели вы одна – автор философских и иных писем Кут-Хуми? – Нет, иной раз мне приходили на помощь челы, и Дамодар, и Субба-Роу, и Могини... – А Синнетт? – Синнетт пороху не выдумает, но у него прекрасный слог... Он отличный редактор. – А Олькотт? – Олькотт тоже может недурно редактировать, когда понимает, о чем такое говорится. Только ему приходится все так разжевывать, что делается тошно. Но он может объясняться с индусами, он как-то умеет на них дей¬ствовать, и они охотно идут за ним – в этом надо ему отдать справедливость... Ну и потом, он очень часто, и там и здесь, помогал мне в феноменах... только сам он ничего не выдумает. С ним я всегда так: сядь там, скажи то-то, сделай то-то. Помни те как в Эльберфельде... А «психисты» – то его выгораживают! Вот вам и расследо¬вание!.. Ах, батюшка, смеху достойно все это, право! – Покажите мне, пожалуйста, волшебный колоколь¬чик. Она сделала какое-то движение рукою под своей на¬кидкой, потом вытянула руку, и где-то в воздухе раз¬дались так изумлявшие всех тихие звуки Эоловой арфы. Потом опять движение под накидкой и в ее руке, с гибкими остроконечными пальцами, очутилась уже зна¬комая мне серебряная штучка. – Да-с, волшебный колокольчик! – в самозабвении хвастала она. Остроумная вещица!.. Это мой оккульт¬ный телеграф, посредством его я сообщаюсь с ”хозяи¬ном“... Я хотел взять у нее из руки ”штучку“ и разглядеть ее устройство. Но она встала, поднесла хитрую вещицу к моим глазам и вдруг положила ее в стол и заперла ящик на ключ. – Много будете знать – скоро состаритесь! – сказа¬ла она. – Все в свое время, а теперь главное: спасите меня, помогите мне... подготовьте почву для моей де¬ятельности в России... Я думала, что мне нет уж возврата на родину... Но ведь он возможен... Кое-кто сделает там все, что можно, но вы можете больше всех теперь. Пиши¬те больше, громче о теософическом обществе, заинтере¬суйте им... и ”создавайте“ русские письма Кут-Хуми... Я вам дам для них все материалы... Конечно, я должен был ожидать чего-нибудь подо¬бного — и ожидал. Но я все же не в силах был больше выдерживать мою роль. Я схватил шляпу и ни слова не говоря, почти выбежал на свежий воздух» (17) ; «…– Помилуйте! – не раз говорил я Елене Петровне. – Вы совершенно компрометируете вашего ”хозяина“! Сей величайший мудрец, выпив стакан молока (это его дневная порция пищи), лежит в глубине Тибета, так сказать, у самого порога Нирваны. Его дивный ум реша¬ет судьбы мира. И вдруг вы ему отсюда: ”дзиннь“! Он тотчас же ”делает затрату жизненной силы“, вылезает из своего грубоматериального тела, оставляет это тело в Тибете переваривающим стакан молока, облекается в астральную оболочку – и, во мгновение ока, шасть сюда к вам. ”Дзиннь! Что прикажете, упазика (мать)?“ – ”А ну-ка, любезный, напиши письмо г-же А. и кинь через час его ей на голову!“ – ”Слушаю-сь!“ ”А ну-ка любезный, напиши: “Я был там, конечно; но кто может открыть глаза не желающему видеть” и положи эту записку в карман Олькотта!“ – ”Слушаю-сь!“ – ”А ну-ка. любезный, покажись Машке Флин!“ - ”Слушаю-сь!“ - Разве же так возможно? Ведь он выходит, не ”хозяин“ ваш, а лакей, служащий у вас на побегушках! О, как сердилась она на меня за такие речи, как таращила свои громадные глаза цвета полинявшей бирюзы! А между тем никто, как есть никто из самых даже, по-видимому, разумных теософов не смущался этой жалкой лакейской ролью великого, таинственного учителя, ”хозяина“, могущего отнимать у смерти Елену Петровну!» (18) ; «… Представим себе нашу «упазику» дейст¬вительной, невинной жертвой миссионеров. Годжсона, Майерса, меня, m - me де Морсье и т. д., всех, кто узнал и объявил ее обманщицей. Представим, что все мы — или заблуждающиеся, или недобросовестные обвинители. Ка¬ким же образом Махатмы, эти ”святые, безгрешные муд¬рецы“, допустили свою избранницу страдать безвинно? Ведь от них зависело заблуждающихся вернуть на путь истины, а недобросовестных посрамить. Между тем Кут-Хуми остался доказанным плагиатором, а ”хозяин“ – кисейной куклой, хоть его и видали ежедневно Машка Флин и гр. Вахтмейстер. Но избранница виновна, уличена в самых разнородных обманах, доведена до отчаянья, пишет свою «исповедь» (19) а потом начинает мстить. ”Святые и безгрешные“ махатмы стоят в сторонке, как будто им тут и дела нет. Они видят самую гнусную грязь и клевету, которую ”упазика“ и ее друзья, прикрывась их именем, варят в колдовском котле для врагов. Видят это и теософы – и помогают своей Н. Р. В. (Е.П. Блаватской. – В.П.) варить грязь и клевету, мечтая о Нирване. ”Может быть, и есть какие-нибудь святые и мудрые Махатмы в Тибете, только вряд ли они могли иметь что-либо общее с Блаватской, оставаясь святыми и муд¬рыми“ – это следует сказать искренним членам теософи¬ческого общества. А что Н. Р. В. попала в руки тайного религиозно-политического индийского братства, что она приняла в этом братстве буддизм и взяла на себя миссию распространять его в тех странах, где пало христианство и чувствуется стремление к какой бы то ни было вере, – это, быть может, гораздо ближе к истине, чем кажется с первого раза. По крайней мере, мне приходилось видеть мелькание чего-то подобного в прорывавшихся у Е. П. Блаватской намеках. В иные минуты она положительно производила впечатление существа закабаленного, свя¬занного чем-то или кем-то. В такие минуты она была жалка и несчастна. Я никог¬да не забуду, как однажды она воскликнула: – Хотела бы вернуться... хотела бы стать русской, христианкой, православной... тянет меня... и нет возвра¬та! я в цепях... я не своя! А через полчаса начались опять разглагольствования о ”хозяине“...» (20) .