Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Предисловие к брошюре “Краткое пособие по старой орфографии русского языка”. “Русское зерцало”, 1999. Важный аспект Русской Революции – «культурная революция», долженствовавшая явить миру новую культуру и отменить старую – эта последняя обрекалась на частичное уничтожение, забвение, а то «самое ценное», чем решались загрузить корабль современности, беспощадно препарировалось и лишалось своего истинного веса и значения. Один из краеугольных камней новой культуры – орфографическая реформа, которую можно смело назвать созданием нового русского языка. Реформа имела невидимые большинству современников, но поистине сатанинские цели: пресечь духовную преемственность, лишить русский народ его прошлого, чтобы тем вернее формировать «нового человека». Реформа содействовала также раздроблению русского народа, так как старая орфография была и создавалась общею для всех русских: ею пользовались и Григорий Сковорода в 18 веке, и карпато-русские писатели в 19 – 20 вв. Культурная элита не приняла реформу. Ее отвергли лучшие поэты (Блок, Цветаева, Вяч. Иванов, чтобы не называть многих других), писатели (Бунин и все остальные писатели первой эмиграции, мыслители (И. Ильин писал статьи против нового правописания, которое он называл кривописанием). Часто говорят в защиту новой орфографии, что она предложена Императорской Академией Наук. Да, действительно, проект реформы возник в недрах Академии. Но он был там же и похоронен, т. к. Академия имела обыкновение изучать всякий вопрос со всех сторон, учитывая все «за» и «против». Мало того, бывшая Императорская Академия Наук была учреждением, дольше всех сохранявшим в Советской России старую орфографию, в чем ей помогали остатки ее былой свободы (до революции академические издания не подлежали цензуре). Не была индифферентна к проблеме орфографии и Церковь, несмотря на множество проблем жизненно важных и трудностей смертельно опасных. В официальном Церковном Календаре на 1919 год на 4-й странице обложки мельчайшим шрифтом напечатано: «Церковный Календарь набран по новой орфографии. Так требовал Отдел по делам печати; только под этим условием им разрешено печатание Календаря». Показательно отношение к орфографии той части русского народа, которая избежала большевицкого плена. Между мировыми войнами русское правописание, сохранявшееся в эмиграции, было знаком и знаменем общей «ностальгической» культурной установки. Глубокие изменения принесла Вторая германская война. Эмиграция, вобравшая в себя миллионы беженцев из Советской России, при всем своем политическом антибольшевизме, в каком-то существенном аспекте включилась в советскую культуру, стала одним из ее звеньев. Отчасти это связано с влиянием либерального Запада, под которое все больше подпадала эмиграция. А Запад давно уже «понял и принял» не только Великий Февраль, но и Великий Октябрь. Частным проявлением этого было принятие большевицкой орфографии почти всей послевоенной эмиграцией. Особо стояла Зарубежная Церковь, как некий печальный рыцарь старой и вечной России, сохранявшая и частично сохранившая до наших дней этот символ дорогого прошлого. В последние годы, однако, произошли такие большие изменения, что сложились условия нового духовного и культурного самоопределения. Но видны и масштабы утрат. Страна завалена репринтами дореволюционных изданий самого разного содержания, но книготорговцы жалуются, что такие книги «идут» хуже, чем набранные «современным шрифтом». Спорадически появляются новые издания, набранные по старой орфографии, но, за немногими исключениями, они заслуживают двойки. Церковные издания распространили новое правописание и на церковно-славянские книги, что грозит окончательным падением клиросной культуры. Отношение общества к старой орфографии смутное. С одно стороны, появилось немало людей, любящих щегольнуть ером на конце слова. С другой стороны, многие имеющие гуманитарные университетские дипломы отказываются читать книги, набранные по старой орфографии, потому что она представляется им непреодолимой трудностью, а для массы людей некнижных нет разницы между старой орфографией и церковно-славянским языком. Сторонники «упрощения» орфографии обычно взывают к фонетическому принципу письма. Их идеал – «пишу, как слышу и произношу». Но этот принцип очевидным образом не может проводиться вполне последовательно. Во множестве диалектальных и личных особенностей теряется единство языка. И к тому же еще неизвестно, какова была бы судьба «яти» и даже конечного «ъ», решайся она не комиссарским «декретом», а добросовестным и широкоохватным исследованием фонетики живой речи, даже в пределах одной Великороссии. То, что в московском диалекте буквы «е» и «ять» давно уже стали выражать один звук, не относится автоматически к другим великорусским говорам. Немногим более 200 лет назад М. В, Ломоносов писал: «… буквы Е и ‘ять’ в просторечии едва имеют чувствительную разность, которую в чтении весьма явственно слух разделяет, и требует […] в Е дебелости, а в ‘яти’ тонкости». (Российская грамматика, СПб, 1755, с. 49). Так4 что реформа оказывается несостоятельной даже с точки зрения фонетики. Но фонетический принцип письма неизбежно сосуществует с этимологическим и, также неизбежно, вступает с ним в противоречие. Очень емкое понятие этимологии включает в себя два аспекта: синхронический, где этимология равно озабочена выявлением родства форм и выражением их различия (до революции этимологией называлось то, что нынче называется морфологией), и диахронический, где этимология, выявляя историю форм, показывает их существенное единство во времени. Возьмите для сравнения три основных западных языка: немецкий, французский и английский. В их нынешнем правописании – их более чем тысячелетняя история. Упростить правописание для носителей этих языков равносильно культурному самоубийству. Они дорожат, впрочем, не только племенной своей историей: для них существенна и культурная генеалогия, явленная в языке. Так, немцы не скупятся иметь в алфавите букву «y», служащую исключительно для написания иноязычных слов. Так обращаются с языком народы, уважающие себя в своем настоящем и в своем прошлом. Конечно, можно предположить, что окажись заокеанские варвары хозяевами английского языка, они бы произвели в нем реформу, аналогичную нашей, и тогда бы все было у них «о-кей», как нарочито неграмотно выражался один из их «лидеров»… А пока что мы остаемся жертвами реформы, в которой выразилась злоба недоучек и преступное недомыслие устроителей всеобщего счастья. Желая своему народу всего лучшего, нельзя не желать ему и возвращения к правильному русскому правописанию. Как минимум же можно требовать: 1. Привития пассивного знания старой орфографии ученикам средней школы (изъятые буквы алфавита, беглое чтение нескольких страниц нелегкого текста). Это тем более необходимо, что старо-славянский все еще не возвращен в официальную школьную программу. 2. Издания в подлиннике всех писателей, пользовавшихся старой орфографией, даже если они не могли сами издаваться так, как писали, ввиду вышеупомянутого перехода издательств на новую орфографию. Не будем навязывать кривописание Пушкину и Достоевскому! 3. В тех случаях, когда будет сочтено за благо издание церковных книг (молитвословов и др.) не славянским, но гражданским шрифтом, издавать их с использованием букв дореволюционного алфавита. 4. И, конечно же, кто дерзает писать по-старому – делать это правильно!