Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Из книги воспоминаний архим. Сергия (Савельева) “Далекий путь”6 (19) августа 1927 года, в день праздника Преображения, митрополит Сергий, замещавший тогда Патриаршего местоблюстителя, митрополита Петра, находившегося в заключении, обратился к верующим с воззванием, в котором признал ошибки, происшедшие от вмешательства церковной иерархии и верующих в политическую жизнь народа, и призвал церковь молиться о благоденствии Советской власти, дабы нам, верующим, иметь “тихое и безмолвное житие”. Это воззвание породило в церковной жизни глубокое волнение.Часть церковного общества осудила митрополита Сергия и откололась от него. В числе непримиримых противников его оказался и настоятель Грузинской общины протоиерей Сергий Голощапов.Часть общины последовала за ним; другая же часть, которую составила наша группа, осталась верной митрополиту. Там, где Голощапов видел предательство церкви, мы видели необходимое мероприятие для оздоровления церковной жизни. Мы склонились перед смирением митрополита Сергия, которое он явил всем, и видели в нем достойного преемника первосвятителей московских. Мы чтили крест, который он принял на себя по долгу своего первосвятительства, и благодарили Бога, что в лице митрополита Сергия церковь обрела мудрого архипастыря, который вывел нас, верующих, на единственно правильный путь в наших отношениях с гражданской властью. Мы полюбили его, так как он снял с нашей совести камень, угнетавший нас, и обновленными, юными глазами взглянули на мир и на себя.Восставшие же против митрополита Сергия считали его политиканом, руками которого гражданская власть разоряла церковь. Однако учинять раскол в церкви даже и в этом случае было недопустимо.Да и что могли дать церкви те, кто откололся от митрополита Сергия? Несомненно, среди восставших против него было много хороших, честных людей. Я даже убежден, что их было больше, чем среди тех, кто остался с Сергием. Но что они могли дать верующим людям? Они полностью жили в прошлом, а между тем прошлое умерло, и никаких новых животворных идей, способных возродить церковную жизнь, у них не было.Тем не менее они заслуживают уважения, как честные люди, оставшиеся верными своим убеждениям. Они знали, что их ждет безотрадное будущее, тем не менее не отвернулись от него, а мужественно испили горькую чашу, уготовленную им. Большинство из них погибло в ссылках и лагерях, а оставшиеся ушли в глубокое подполье.Хотя высокие слова противников митрополита Сергия могли казаться, а многим и казались, заманчивыми, но нам они были чужды, так как молитва о тех, кто несет на себе бремя гражданской власти, является потребностью души христианина, не омраченной политическими страстями. Молитва угашает всякое зло, а зло было с обеих сторон. Молитва, конечно, искренняя, погашает прежде всего зло в том, кто молится, а победивший зло в себе раскрывает наилегчайший путь к тому, чтобы помочь и другому победить или хотя бы ослабить зло. Это одна причина.Другая причина, побудившая нас сохранить верность митрополиту Сергию, заключалась в том, что мы не могли не поверить ему в его благих намерениях. Мы ждали, что за указом о молитве за гражданскую власть последует коренное изменение церковной жизни в соответствии с евангельскими основами. Однако мы в этом ошиблись.Никаких добрых изменений в церковной жизни не произошло. Больше этого, после указа, почувствовав небольшое смягчение к себе со стороны гражданской власти, церковная иерархия вместо того, чтобы все силы отдать оздоровлению церковной жизни, качнулась в противоположную сторону. Это смягчение она приняла не для благоустроения находившейся в полном беспорядке церковной жизни, а для личного обогащения, которое увлекло ее на путь постыдного беззакония. Но это открылось для нас позже, когда мы вплотную соприкоснулись с жизнью церкви. В момент же издания указа мы о внутренней церковной жизни ничего не знали, и доверие митрополиту Сергию у нас было полное. Позже стало очевидно, что противники митрополита, не доверяя ему, были правы.Однако их действия, нарушавшие единство церкви, все-таки оправдать нельзя. Недостойно было воздвигать смуту в церкви из-за того, что нас призывали к молитве. Чтобы это понять, не надо быть богословом, а достаточно иметь сердце христианина.****-- За что же Вас осудили?-- За грехи.Камера, в которой оказался я, была довольно большая, примерно 120 квадратных метров, может быть, немного больше. Посредине камеры был кирпичный столб. Вокруг столба и вдоль стен -- сплошные нары, между нарами очень узкий проход. Количество арестантов в камере постоянно менялось. Одних уводили, других приводили. В отдельные дни камера переполнялась в такой степени, что лежать на нарах можно было только на одном богу и, чтобы перевернуться на другой, надо было приподняться из ряда слитых между собою тел, перевернуться и опуститься на свое место, но уже на другом боку.Жизнь камеры протекала интенсивно. Часто открывалась дверь, оглашалась фамилия, и арестант следовал или на допрос, или для перевода в другую камеру, или по приговору в место заключения. Когда уводили из камеры, то в ней происходило передвижение. Освобождавшиеся лучшие места тут же занимали те, кто был у “параши”. Вводили новых заключенных. Растерянно взглянув на всех, они занимали соответствующие места.Камера была наполнена самыми различными людьми. Уголовников почти не было. Большинство были люди интеллигентные. В то время проходила борьба с “вредителями”, и поэтому в камере находилось много инженерно-технических работников. Среди них были металлурги, работники авиационной, бумажной промышленности и другие. Помнится, главный инженер бумажной промышленности, вернувшись однажды с допроса, с отчаянием и в то же время с каким-то странным облегчением сказал мне доверительно:-- Подписал, все подписал, нет больше сил.Помнится инженер авиационной промышленности, фамилия его была, кажется, Пушкин. Будучи в тюремном дворике на прогулке, он был вызван и, уходя, сказал не столько мне, сколько себе:-- Кажется, рано.Он ждал расстрела. Помнятся и другие.Все насельники были дружелюбны друг к другу и откровенны, потому что, вероятно, никто из них серьезно не понимал, что с ним произошло и что его ожидает.Пришлось мне встретиться в камере и с церковными людьми, их было двенадцать человек. Все мы, служители церкви и верующие, в совокупности отражали печальное положение, которое было в православной церкви. То было время ожесточенной борьбы части церковного общества с митрополитом Сергием. Эта же борьба вспыхнула и у нас, как только мы освоились друг с другом.Почти все священнослужители, находившиеся в камере, были противниками митрополита. Наиболее решительными из них были двое: молодой священник отец Петр из храма на Воздвиженке и отец Н. Дулов, происходивший, как он говорил, из княжеской семьи. Срединное положение занимал архимандрит Даниловского монастыря Стефан. Быть противником митрополита Сергия в то время было соблазнительно, так как в представлении многих людей он был предателем церкви. Естественно, ведя борьбу с “предателем”, они мнили себя исповедниками веры. Однако с этим трудно было согласиться, и мне пришлось разъяснять им, что они глубоко заблуждались и что митрополит Сергий -- мудрый и достойный руководитель церкви. Эта точка зрения им очень не нравилась, и так как они были бессильны разумно и православно защищать ее, то обычно переводили вопрос о жизни церкви с идейной высоты на личную почву, стремясь опорочить митрополита Сергия, утверждая, что он издал свой указ о поминовении властей ради обеспечения своей безопасности и получения всяких благ в личной жизни. Доставалось и мне от них.-- Вам-то что, -- обычно слышал я, -- Вы с митрополитом. Вы для власти свой человек, Вас скоро выпустят. Вот наше дело -- другое.Смысл этих слов был ясен, и я думал: “Вдруг меня действительно выпустят?” Признаюсь, эта мысль для меня не была приятна. “Пусть лучше их оправдают, а меня осудят; или пусть меня осудят строже, чем их”.А тут еще так случилось, что Н. Дулову приговор был объявлен раньше, чем мне. Он был осужден на три года заключения в лагерь. Как я тогда жалел, что не я был на его месте, и мне очень грустно было слышать от него на прощанье такие слова:-- Вам-то что! Вы для них свой человек. Вас выпустят. Однажды ночью я был вызван на допрос. Охранник привел меня в камеру следователя. За столом сидел средних лет человек, как будто бы по национальности латыш. Вид его был угрюмый и очень сонный. Предложил сесть за стол против него. Обычные анкетные вопросы, после которых ему не о чем было со мной говорить.-- Вы были в церкви в Старопанском переулке?-- Был.-- А зачем Вы устраивали собрания у себя? Я пояснил.-- Но ваши собрания проходили конспиративно.-- Почему? -- спросил я.-- Вы выставляли на окне особый знак, по которому ваши знали, можно ли зайти к Вам или нельзя.Я с удивлением посмотрел на него и сказал, что и в мыслях у меня этого не было. Задал еще несколько вопросов. Вопросы были случайными. Да другими они и не могли быть. Но надо было о чем-то говорить, вот он и говорил. Допрос продолжался недолго, может быть, минут пятнадцать-двадцать. По окончании его охранник снова водворил меня в камеру.Спустя недели три следователь меня еще раз вызвал, но допрос был еще более скучный, а следователь еще более сонный. Допрос продолжался минут пять. В конце допроса он предложил мне подписать протокол. В нем ни одного имени не было и были лишь общие фразы, так что я спокойно его подписал.С первых дней заключения мне очень хотелось знать судьбу близких. Каждый день нас, насельников камеры, выводили на так называемую оправку. Спустя несколько дней, возвращаясь в камеру, я неожиданно увидел Юру, которого стриг парикмахер у двери его камеры. Таким образом, место оправки было для нас общим, и это помещение дало нам возможность установить связь друг с другом.Стены помещения, куда приводили нас, были исписаны фамилиями, какими-то загадочными фразами и знаками. Несколько дней и я на стенах делал кое-какие записи в надежде, что Юра опознает их и отзовется. Действительно, через несколько дней я увидел на стене ответ Юры, в котором он сообщил, что находится в соседней камере. Но на стене можно было писать только лишь отдельные слова, а хотелось большего.Место оправки было разделено стеной на две части, но двери не было. Проем был такой высоты, что можно было, слегка подпрыгнув, ухватиться за верхнюю планку и повиснуть на ней.Я написал небольшое письмо и, придя на оправку, подпрыгнул -- как бы стал заниматься гимнастикой -- и в это время незаметно положил свое письмо на перекладину. Юре же сделал пометку на стене: “Занимайся гимнастикой”. На другой день я своего письма на перекладине уже не обнаружил. Возник вопрос: кто взял? Юра или кто другой? Но на следующий день недоумение рассеялось. Подтянувшись по обыкновению на перекладине, я нашел ответное письмо Юры. С этого дня у нас было постоянное письменное общение, но оно никакого отношения не имело к тому “делу”, по которому нас арестовали, и только потому, что фактически никакого “дела” и не было.В конце декабря я заболел ангиной, и меня перевели в больничную камеру. Через несколько дней вызвали и прочли бумажку, в которой заключался приговор: пять лет заключения в исправительно-трудовом лагере. Это было поздно вечером, уже ночью. Кругом была мертвая тишина. Сердце болезненно сжалось, и тут я впервые, может быть, реально ощутил, что власть есть власть и что она с человеком может сделать все, что захочет. Было очень сиротливо на душе. Сверлила мысль: пять лет. Лет, а не дней. Ярко ожили во мне имена самых дорогих моему сердцу людей. Между ними и мною впервые ощутимо опустилась преграда. Ночь прошла томительно. Но к утру я снова был бодрый. Меня сильно потянуло в свою камеру, и, по моей просьбе, меня вернули в нее. Там я еще застал старых обитателей, хотя и не всех. Один из них, иеродиакон Серафим, увидев меня, поспешил сказать мне, что его осудили на три года в лагерь. Сказав это, он безнадежно покачал головой.-- Не горюйте, Бог не без милости, -- сказал я ему.-- Хорошо Вам так говорить, -- ответил он, -- Вы в ином положении, Вы с митрополитом, они это знают и Вас выпустят.-- А Вы?-- Я против митрополита, и за это меня осудили.Когда же он узнал мой приговор, то изумленно воскликнул:-- Как так? За что же Вас осудили?-- За грехи, -- ответил я.