Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Сразу оговорюсь. Данный “ужастик” - не наезд на современное состояние в Церкви и на форуме, но лишь предупреждение некоторым зарвавшимся головам, каких хватает в ВПБ (как удивительно на ВКП(б) смахивает!) Наталья Точильникова Исповедь (воскресенскому Братству посвящается) Иной раз я и рад, что мы неправославная страна. А то можно так начудесить... Виталий Я сидел на лавочке возле клумб во дворе ***ского мо- настыря. Наконец, двери храма открылись, и на лестнице появил- ся отец Александр в окружении толпы народа. Здесь батюшка нас- коро сфотографировался с новообвенчанными и, подобрав рясу, как девица длинное платье, со всех ног побежал к машине. Но не тут-то было. У поворота его окружили дети. - Батюшка, благослови! - Ой! Здесь засада! - воскликнул отец Александр и устре- мился дальше, на ходу раздавая благословения. “Не буду я за ним бегать,” - решил я и печально раскрыл свою отчетную книжку. На тех местах, где должны были быть под- писи священника, в графах “Исповедь” и “Причастие”, бумага си- яла девственной чистотой. Черт меня дернул выбрать себе в ду- ховники популярного священника! Еще одно воскресенье коту под хвост. Опять шеф на меня наедет. Я встал и понуро отправился к выходу с территории. Обид- но, процедура-то несложная. Пишешь на листке бумаги список своих грехов и подаешь батюшке. Он читает, рвет и отпускает вас с миром, расписавшись в отчетной книжке. Но очереди! Не пробьешься же. Давно пора ввести сетевые исповеди, по e-mail. Священник получает письмо, нажимает F8, заносит вас в вирту- альную регистрационную книгу, и все в порядке. Никаких очере- дей. Надо внести рацпредложение. У ворот меня остановил охранник с черно-бело-золотой по- вязкой на руке. Я предъявил отчетную книжку с подписью настоя- теля. Тот придирчиво просмотрел документ. - Чего пусто-то? - Да очереди... - А-а, - понимающе протянул он. - А вы приходите в будни, с утра. - Работа. - Возьмите отгул. Не имеют права не дать. Оплачиваемый и на весь день, - он явно с удовольствием пользовался этим пра- вом. - Учту. - Ладно, проходи. В понедельник на работе я попытался незаметно просколь- знуть мимо шефа прямо к своему компьютеру. Но Виктор Владими- рович сразу возник за моей спиной. - Ну что, поставил галочку? - Нет, - честно признался я. - Ты, что меня под монастырь подвести хочешь, сволочь? Нас и так едва терпят. А разгонят, куда пойдешь? - Да, очереди... - Очереди! Надоел ты мне до смерти со своими очередями! Погромы в городе! - Какие погромы? - Какие-какие? Еврейские. - А мы тут причем? - Как причем? У нас же компьютеры! - Так компьютеры, а не евреи. - Дурак! Эти уже телевизоры из окон выбрасывают. Думаешь, до компьютеров не доберутся? - Телевизоры-то им чем не угодили? - Да око сатаны, говорят... - А-а. Непоследовательные они какие-то эти погромщики. Ведь Христос, кажется, тоже... - Вырвать бы тебе поганый твой язык. Христос был русским и родился на северном полюсе! Ой... То есть русский этнос воз- ник на северном полюсе миллион лет назад. - Угу, а чего проповедовал в Иудее? - Кто, русский этнос? Молчи, работай. Шеф вздохнул и понес свое грузное тело к мягкому кожаному креслу директора. Я тоже вздохнул с облегчением и принялся за работу. Мы делали обучающую программу “Жития святых”. Я загрузил картинку с изображением щуплого человека с нимбом вокруг головы, бесе- дующего с птицами. Место за компьютером впереди меня пустовало. Так и не нашли достойной замены. А раньше там сидела Женечка. Это я учил ее программированию. Говорил: ничего, будешь программис- том в десять раз лучше меня. И ведь стала. Женечка была красива той блистательной красотой, когда красота - это особая примета. Вот, представьте, пишут поли- цейские в графе “особые приметы”, скажем, “шрам над левой бровью”, а ей бы написали: “красивая”. Правда, в официальные каноны ее красота не укладовалась: маленький рост и черные вь- ющиеся волосы. И какой идиот решил, что идеальная красавица должна быть блондинкой? Впрочем, какое мне дело до официальных канонов? Все началось с того дня, когда вышел указ, запрещающий женщинам ходить в брюках. Ну, сами понимаете, Женька на него наплевала с высокой колокольни. Но не Виктор Владимирович. - Женя! - вскричал он. - Ты, что хочешь меня под монас- тырь подвести? Об указе не слышала? Женя пожала плечами и отвернулась. - Будь другом, Женечка, - не унимался шеф. - Не компроме- тируй фирму. В следующий раз надень юбочку. - Отвратительная одежда! С низу поддувает, в ногах пута- ется, в автобус не залезть. - Женя, ну ты же наш лучший работник! Мне бы не хотелось с тобой расстаться. Надень юбочку. - Никогда! На этот раз шеф отступил. Но как-то Женя пришла на работу с подбитым глазом, царапиной на щеке и в длинной неуклюжей юб- ке. Честно говоря, я был совершенно солидарен с ней в ее нена- висти к этой одежде. В узких обтягивающих джинсах Женькины но- ги и попка смотрелись значительно привлекательнее. - Женя, что с тобой? - участливо поинтересовался я. - Эти, в таких повязках, побивают камнями женщин в брю- ках. Я еле сбежала. Вообще, Женька была шалопайка, бывшая вечная студентка. Не один институт сменила и еще Университет, прежде, чем полу- чить высшее образование ( это было тогда, когда женщин еще принимали в Университет ). А еще ее своевольный характер. Но уволили ее, как ни странно, вовсе не из-за характера. Тогда вышел указ, запрещающий женщинам работать. Женька стояла перед шефом и скулила. - Виктор Владимирович, вы же сами говорили, что я ваш лучший работник! За что же вы меня увольняете? - Ни за что, а почему. Ничего не могу сделать, закон. Из- за тебя всю фирму разгонят. Ты будешь дома работать, за компь- ютером. Зачем тебе сюда ездить? А деньги будем платить налич- ными. Это уж устроим, как-нибудь. - Так и буду одна дома сидеть куковать, с мамой? Женька вздохнула и вышла из комнаты. А еще через пару дней женщинам запретили появляться на улице без сопровождения мужа или отца. У Женьки не было ни того, ни другого, и наш на- рождающийся роман плавно перетек в телефонную форму. Были, конечно, женские демонстрации протеста, но их частью расстреляли, частью пересажали, а в газетах обсуждался прекрасный истинно русский идеал шестнадцатого века, когда де- вицы и жены содержались исключительно в теремах... Мои воспоминания прервал шеф. Он навис надо мной подобно скале и с отвращением смотрел на дисплей. - Ты что загрузил, поганец? - Гравюру Эсхера. - Идиот, это же Франциск Ассизский! - Ну и что? Он же святой. - Он католический святой, бездельник! Нас же обвинят в латинофилии. Ох, подведешь ты меня под монастырь! Я задумался. - Виктор Владимирович, а помните, как здорово было, когда мы игрушки делали, стрелялки-бегалки? Еще Свиридов нам сцена- рии писал. А мы и не думали ни о чем таком, ни о каких ересях. Лешка Свиридов был тогда известным молодым писателем-фан- тастом и большим приколистом ( теперь его больше не печатают, с тех пор, как запретили фантастику ). - Помню, - лицо шефа приобрело мечтательное выражение. - Но что поделаешь. Не будем делать “Жития святых”, или что-ни- будь в этом роде - нас точно всех разгонят, а то и хуже. Вернувшись домой после работы, я привычно набрал Женькин номер. Но телефон не отвечал. Странно, обычно в это время там все уже дома. Да и куда им идти одним, дамам-то? Я подождал около часа и позвонил еще. Тот же результат. На сердце было неспокойно, противно как-то. Я оделся и поехал к ним. Дверь в квартиру была открыта. По полу разбросаны книги, бумага и осколки фарфора. Женька лежала на полу рядом со своей матерью. Черные волосы заляпаны кровью. Я сел на корточки ря- дом с ней и взял ее за руку, уже холодную. Я поискал глазами телефон. По 03 звонить, вероятно, уже бесполезно, хотя я не врач. Вдруг, еще нет. Или хотя бы в милицию. Телефон лежал здесь же, на полу, с битой трубкой и оборванным проводом. Я сжал губы. В прихожей послышались шаги. Я даже не закрыл дверь, за- был. - А, здесь уже были, - равнодушно протянул сладковатый баритон. - Вечно у них в штабе несогласованность. Зачем мы сю- да перлись? - Все равно надо проверить, - ответил деловой бас, и на пороге возникли дюжие молодцы в черно-бело-золотых повязках, штук пять. И это было явно не все. С лестничной площадки раз- давались разговоры, топот ног и хлопанье дверей лифта. - Еврей? - осведомился у меня бритоголовый молодой чело- век в черной кожаной куртке. - Нет, что вы. Русский, православный. Вот крест, - и я вытащил за цепочку из-под рубашки железный крестик, украшенный зеленой эмалью. - Ты мне крестом в морду не тычь, - весомо заметил пожи- лой коренастый обладатель баса. - Может, ты выкрест. Так мы их тоже... - Что ты вообще здесь делаешь рядом с двумя дохлыми жи- довками? - Да работали мы вместе. Вот, книгу пришел вернуть. Она у меня брала, - и я наугад вытащил из кучи, возвышавшейся на по- лу, какой-то пухлый фолиант. - А, книгу вернуть - дело хорошее, - смягчился пожилой. - А то эти жиды, пальчик дашь - руку откусят. Отчетная книжка с собой? - Да какая отчетная книжка? - не унимался молодой. - Смотри, Палыч, у него, вроде, глаза на выкате, и мочки ушей не как у русского. Да ты посмотри на его мочки ушей! Публика загудела, возмущенно обсуждая эту часть моего те- ла. - Вот моя отчетная книжка, - я наконец нашел ее на дне сумки и протянул пожилому. - Ну, и пусто, - печально констатировал тот. - Там очереди, в ***cком монастыре, у отца Александ- ра, никак не пробьюсь. - У отца Александра? - обрадовался Палыч. - В ***ском монастыре? Так у нас же один духовник! Он просмотрел книжку, нашел печать и подпись настоятеля, убедился. - Да-а. Ну, ладно, парень. Ты уж прости нас, грешных, своего не признали. Иди. Я встал. - Как зовут-то? - поинтересовался Палыч на прощание. - Серега. - Ну, иди, Серега. Бей жидов, спасай Россию! И я понял, что больше никогда не пойду в ***ский мо- настырь. На улице горели костры. Костры из книг. Я шел между ними и плакал. Кое-где на полуобгоревших обложках еще можно было разглядеть названия: Данте Алигьери “Божественная комедия” (латинская ересь), Генрих Гейне “Избранное” (еврейский поэт), В.Шекспир “Двенадцатая ночь” (пропаганда язычества), Бокаччо “Декамерон” (порнография). Я посмотрел на отчетную книжку и Женькин фолиант, которые держал в руках. “Corel draw” - прочитал я. Да, зачем он мне нужен, этот “Corel draw”? Я его и так наизусть знаю! И я бро- сил их в огонь, свидетелей моего предательства, боясь только осквернить ими пламя этих костров. И я почувствовал себя сво- бодным, как Гамлет, уже раненый отравленной шпагой Лаэрта. ноябрь 1998 г.