Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Нодар Думбадзе. Из романа “Не бойся, мама!”АВТОБИОГРАФИЯЯ, Автандил Гавриилович Джакели, родился 2 мая 1950 года в городе Тбилиси, в семье служащего. Отец мой — Гавриил Исидорович Джакели, 1925 года рождения, врач, и мать — Манана Исидоровна Бахтадзе, 1928 года рождения, домохозяйка, возвращаясь из Хони, погибли в автомобильной катастрофе 2 мая 1960 года, ночью, на Рикотском перевале, близ села Гореша. Поэтому меня взял дед к себе в село Букисцихе. Там я и продолжал учебу. Дед Исидор, по прозвищу Рыло, был старым революционером. В двадцать первом, когда бежали меньшевики и пришли большевики, ему было двадцать три и был он женат на Мине Антидзе из села Бжолиети. В роду Джакели деда не признавали: по причине вступления в комсомол — во—первых, и женитьбы на крестьянской девушке — во—вторых. В пику всем Джакели—дед стал секретарем комсомольской ячейки и привесил к поясу наган, затем нарубил в отцовском лесу свою долю каштанов, поставил домишко на холме против церкви и зажил там спокойно.Так вот, в двадцать первом, когда пришли большевики, решили было снести церковь, да отсоветовал сельский учитель Капито Шония — зачем, говорит, разрушать здание, лучше устроить там сельсовет. Комсомольцы вынесли из церкви иконы и повесили вместо них портреты Маркса и Филиппа Махарадзе [Филипп Махарадзе — профессиональный революционер, государственный деятель, литератор. С февраля 1921 года был председателем Ревкома Грузии]. Тут кто—то придрался, как же так, мол, портреты вождей революции будут висеть в церкви? Надо, мол, в таком случае снять с купола крест.Однако лезть на купол никто не решался. Прошел слух: “Если кто снимет его, только Исидор!” — Выручай, Исидор! — взмолился секретарь партячейкиДед снял с пояса наган, вооружился зубилом и молотком и приготовился.— Не губи себя, Исидор! — бросилась к нему бабушка. — Пожалей семью!Дед осторожно отстранил жену и стал молча подниматься по лестнице.— Исидор, не шути с этим! Восемь саженей высоты!Дед даже не оглянулся.— О боже! — не выдержала какая—то женщина. — Спаси нас, грешных, не гневайся! Это все он, он, окаянный! — Женщина грохнулась на колени, запричитала. Толпа задвигалась, зашумела.— Боже всесильный! — раздался чей—то хриплый бас. — Ниспошли свои гнев и кару на голову твоего осквернителя!Все, кроме комсомольцев и партийных, опустились на колени.— Эй, Вано! Ты секретарь ячейки или кто? — крикнул сверху дед. — Убери этих пророков! Я ведь тоже человек!Голос деда дрожал… Бабушка упала в обморок. Голосивших баб кое—как выпроводили со двора церкви.Дед медленно взбирался по лестнице. Добравшись до последней ступеньки, он взглянул вниз. Сотни глаз с ужасом и любопытством глядели на него. Дед посмотрел вверх. Перед ним висела толстая цепь, привязанная к куполу. И дед понял, что путь к цели начинался только теперь… Он дотронулся до цепи и почувствовал, как по телу разлился металлический ржавый холод… Задрожали у деда колени и дрогнуло сердце в груди. Он обеими руками ухватился за цепь и зажмурился так, что в глазах поплыли красно—желтые круги. Потом он открыл глаза и вновь увидел застывшую в ожидании чего—то страшного толпу. Пути назад не было. Дед рванул цепь. Она противно зазвенела. Перхоть ржавчины посыпалась на деда.Тогда он поднялся на носки, сильнее потянул, весь прижался к цепи, и началось единоборство Исидора Джакели с господом богом…— Слушай меня, всесильный! Есть ли ты, нет ли тебя, теперь мне все равно! Я иду, и ты должен дать мне дойти!Слышишь? Должен, должен, должен!.. Я иду к тебе, чтобы обесчестить тебя, и я не спущусь вниз, не добившись своего! Я сильнее тебя, всесильный, и я доберусь до тебя, как бы ты ни сопротивлялся! Доберусь, доберусь! …На ладонях деда вздуваются волдыри. Они лопаются, и теплая, липкая жидкость, смешанная с кровью, потом и ржавчиной, течет по рукам… Сколько же колец осталось до купола? Одно, два, три, десять, тринадцать… Тринадцать! Слышишь, всесильный! Я одолею их! Одолею, будь их хоть триста! Я доберусь!.. Вот уже осталось десять колец… Девять… Восемь… Доберусь, если даже воестанут против меня все твои ангелы и апостолы!.. ТриДва… Все! Конец! Помоги мне теперь, мой новый бог!Покажи свою силу, чтоб я поверил в тебя!Дед ухватился за крест, напряг последние силы, подтянулся, обнял его и застыл… Ныло все тело, в раскаленных висках стучала кипевшая кровь… Потом дед обернулся и увидел людей, оцепеневших, онемевших… И ему захотелось выть, кричать, орать.— Э—ге—гей! — вырвалось у него.— Чего тебе, Исидор? — крикнул снизу Вано.— Нет, нет, нет!— Чего нет, Исидор?— Бога нет, Вано! Нет бога!— Не слышно, Исидор!— Нету бога, нет! Вы слышите меня?Люди молчали.— Не слышно, Исидор, что тебе нужно? — крикнул Вано, и тогда Исидор понял, что вместо слов из его пересохшего горла вырывался лишь невнятный хрип. — Давай, Исидор, начинай, чего ты ждешь? — донесся снизу голоо Вано.И дед начал…Битый час —бил, крошил, ломал, корежил он основание креста. Потом, обхватив ногами верхушку купола и опершись левой рукой на основание, правой потянул крест.Крест чуть—чуть подался. Тогда дед изо всех сил нажал на него. Крест послушно перегнулся. Так повторилось несколько раз. Наконец крест вырвался из гнезда и с грохотом покатился по куполу, потом, ударившись о кровлю, вдребезги разнес глазированную черепицу и с глухим стуком упал на землю.Толпа ахнула.Дед почувствовал легкий укол в сердце и странное жжение под левой лопаткой. Не зная, чем же теперь заняться, он тупо уставился на развороченное гнездо креста.— Исидор, спускайся, чего ты? — крикнули снизу.— Что ты там делаешь, спускайся!Дед встрепенулся, огляделся. Потом сбросил вниз зубило и молоток. Он не слышал ни глухого гула голосов, нн одобрительных криков комсомольцев. Повернувшись спи—, вой к толпе, он взялся за цепь и медленно заскользил но куполу. Достигнув лестницы, дед передохнул, повернулся лицом к двору, раза два ногой опробовал лестницу и не спеша стал спускаться по ступенькам.“Двадцать ступеней в лестнице, — подумал дед, — это точно: считал, когда поднимался… Три… Четыре… двенадцать… семнадцать… Как же так? Почему семнадцать?Я же хорошо помню — было двадцать! Ах да, это в той лестнице, у Писти, двадцать ступеней. Зимой я сгребал снег с крыши ее дома, оттого и запомнилась лестница”. …Исидор стоял посредине двора и улыбался.— Смажьте ему ладони керосином, видите, руки в крови! — сказал кто—то.— Ну, брат, молодец ты, ей—богу! — обнял деда Вано.— Исидор, может, воды тебе холодной?— Что вода! Несите ему вина!— Закури, Исидор! Табак у меня знатный.— Где Писти? — спросил вдруг дед.— Какая Писти, Исидор? — переспросила бабушка, которая все это время стояла рядом и платком утирала струившийся по лицу пот.— Писти Шарашидзе. Какая же еще? — удивленно взглянул на бабушку дед.Писти привели.— Писти, сколько ступеней в твоей лестнице? — спросил дед.— Тронулся, несчастный! — ахнула Писти и схватилась за голову.И вдруг… Лицо у деда перекосилось, сморщилось, губы скривились, подбородок задрожал, весь он задергался и словно подкошенный рухнул на землю. Долго валялся дед, воя, рыча и корчась в страшных конвульсиях, и долго оплакивала мужа убитая горем его красавица жена — бабушка Мина.Потом дед успокоился, затих, а когда встал, люди отшатнулись: половина его лица скособочилась, оттянулась к левому уху да так и застыла.С тех пор к деду навсегда пристало прозвище Рыло.— Ты чего строишь рожу, словно Рыло—Исидор?— Отстань, а то как дам nq морде, сделаю из тебя Рыло—Исидора!— Какое там! Когда Исидор стал Рылом, Никифору было добрых три года!— Да ну, скажешь тоже! Спроспм у Рыла—Исидора: он—то должен помнить!..Но это говорилось за спиной деда. Во всем селе не нашлось бы смельчака, кто в лицо назвал бы его Рылом.Наоборот, Исидора уважали и даже побаивались. Ведь в свои двадцать три года он стал первым председателем сельсовета.