Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

МАЛАНДИН и СИНЕДРИОН (продолжение) Часть третья Обращенье Да и что такое эти все муки прошлого! Все, даже преступление его, даже приговор и ссылка казались ему теперь, в первом порыве, каким-то внешним, странным, как бы даже и не с ним случившимся фактом. Он, впрочем, не мог в этот вечер долго и постоянно о чем-нибудь думать, сосредоточиться на чем-нибудь мыслью; да и он ничего бы и не разрешил теперь сознательно; он только чувствовал. Вместо диалектики наступила жизнь, и в сознании должно было выработаться что-то совершенно другое. Ф.М. Достоевский “Преступление и наказание“ Маландин в растерянности вышел из необычной аудитории, как он думал прежде, но на деле же это оказался дом первосвященника Каиафы, где собирался ночной Синедрион. Вместо диалектики наступила жизнь… Только теперь Маландин начал осознавать, что случилось. Но чувства, странные, непознанные прежде чувства переполняли его. Нельзя было сказать, что он испытывал страх, нет, все казалось каким-то таинственным, но в тоже время простым и нелепым. Наш герой уже более не удивлялся необычным обстоятельствам своих странствий, его более волновало собственное душевное состояние. Впервые за многое время у него появилось ощущение вины, и оно, это странное и почти забытое, прежде заглушенное в таинственных коридорах души вдруг стало стремительно прорываться наружу, разрывая искусственные барьеры собственных, оказавшимися на деле лживых и порочных, идеалов. Это была совесть, да, именно она, которая теперь, наконец, все же не выдержала сделки с собственным разумом, так ловко и беспощадно поработившим ее, и подала суровый протест. Маландин понял, что он был виноват, ощущая всю тяжесть содеянного и великую свою ответственность за судьбу того несчастного Галилеянина, когда так легко и бездумно благословил своей речью, своими мыслями Его на смерть. Быстро летела теплая израильская ночь. Маландин, переживая о своих несчастиях, переполнявших его сердце и душу, шел по дороге, ведший как раз в сад Гефсиманский, когда запел петух, разорвавший молчаливый покой неспокойных мгновений в судьбах и Мира, и Человечества, и самого Маландина, грозивший перерасти в погибельную Вечность. Маландин невольно остановился, его поразило до глубины души все происходившее, а к нему навстречу, по той же самой дороге в сад уже бежал, горько обливаясь слезами, немолодой уже человек, одного возраста с доцентом. Не добежав нескольких метров до Маландина, и, очевидно, не замечая его в темноте и растительности, он упал на колени и зарыдал в голос: “Господи, Господи, что я натворил, прости меня, прости отречение мое! О, погибель мне, нет мне прощения, сбылось пророчество Твое, Учитель, и предал я Тебя трижды...“ При этих словах в глазах самого Маландина навернулись слезы, в тот миг он окончательно осознал всю пагубность своих злодеяний, понял и то, что попал в иную историческую реалию, понял, что нет уже и пути назад. Наш страдалец, решив, что раз уж он попал в такую ситуа-цию, надо из нее и с честью выйти, решил отправиться во дворец к Понтию Пилату, и там добиться отмены приговора Синедриона. Проблема стояла лишь в том, что Маландин со-вершенно не знал географии Иерусалима, не знал, где находится претория – резиденция римского правителя, игемона. Долго плутав по извилистым аллеям Гефсиманского сада, удалось таки лишь нескоро поле рассвета добраться Маландину до городской стены, и пройти в Нижний город через Темничные ворота. Несмотря на ранний час, древний Иерусалим бурлил своей восточной жизнью: кругом мелькали торговцы, встречались воины, ремесленники, простой люд. На Маландина, как человека из иной эпохи все увиденное оказывало грандиозное впечатление. Когда он двигался по путепроводу к Верхнему городу, его взору открылась прекрасная, неповторимая по красоте и яркости красок панорама: справа воссияла в лучах южного солнца величественная громада Храма, чуть впереди возвышался Ксистус и Дворец Асмонеев. Ах, как же пожалел тогда Маландин, что должным образом не учил в свое время историю Древнего Мира, считая ее ненужной, непонятной и незначимой. Пожалел теперь он, не знал куда идти, а время было как никогда дорого. Очутившись в Верхнем городе, где было гораздо меньше людей, встречалась лишь видимо знать – богато одетые люди, да колонны римских центурий, стройно маршировавших по узким улицам, Маландин ре-шил держать ориентир на высокий холм, выделявшийся среди строений – холм назывался горой Сион. Время шло, солнце стояло уже довольно высоко, а наш герой никак не мог попасть в преторию. Он опасался спрашивать местное население, боясь вызвать подозрение, так как будучи облаченным в дорогие одежды, внешне выглядел как богатый иудей. Свернув вправо от горы Сион, Маландину удалось достичь высокого, красивого здания, оказавшемуся Дворцом Ирода Великого, так как там стояла усиленная стража из солдат легиона Фульмината и не было видно разъездов арабской конницы. Именно в тот момент, когда из дворца вышли воины, охранявшие того самого несчастного, кого осудил минувшей ночью Синедрион, сопровождаемые внушительной толпой народа, Маландин понял, что он опоздал. “Теперь Его поведут снова к Пилату, и тот отдаст Его на распятие“, - блеснуло в голове доцента, и тогда-то ему, наконец, удалось таки вспомнить библейскую историю. Как завороженный, наш герой проследовал с процессией через Средние ворота в Предместье, оказавшись скоро в претории. Маландин заметил, что пред самим сооружением была устроена открытая площадка, напоминавшая каменный помост. Там уже собралось множество народу, присутствовали видимо начальники, узнал Маландин и старейшин, которых видел минувшей ночью в доме Каиафы. Подле претории был поставлен обвиняемый. Не было сомнений, что это был Христос. Вскоре появился в проеме высокой колоннады сам Понтий Пилат. Маландин мог представлять его разве лишь только по “Мастеру и Маргарите“ Булгакова. А теперь он видел его воочию. Пилат выглядел действительно по-царски: на нем были красивые, украшенные золотом ризы, лицо выражало острый ум, но глаза, лишь они выдавали его настроение, они были беспокойны. Пилат обратился к наро-ду: – Вы привели ко мне этого Человека, как развращающего народ; и вот я при вас исследовал и не нашел Его виновным ни в чем том, в чем вы обвиняете Его. Я посылал его к Ироду, и Ирод так же ничего не нашел в Нем достойного смерти. Итак, я накажу его и отпущу, - промолчав немного Пилат добавил: – Есть у вас обычай, чтобы я одного узника отпускал вам на пасху; хотите ли, отпущу вам Царя Иудейского? Маландин был уверен в том, что народ будет просить пощады Христа, но этого на его удивление не произошло, народ стал кричать неистово: – Отпусти нам Варавву! Но Пилат, возвысив свой властный голос, сказал: – Кого хотите, чтоб я отпустил вам: Варраву или Иисуса, называемого Христом? Все закричали в ответ: – Не Его, но Варраву! Только один Маландин, один из тысяч бывших площади, возопил с обречением: – Отпусти Христа, Сына Божия! Впервые такие святые слова вырвались из его души, он го-ворил их от всего сердца, со всем вниманием и ответственно-стью, теперь ему было искренне жаль своего Господа, он жаждал помочь Ему, снять свой тяжкий грех, который обличала проснувшаяся совесть. Но его крик заглушил вопль толпы, сливавшийся в единый, ужасный рев, исходящий из тысяч глоток возбужденных иудеев. Тогда Маландин, сознавая свое бессилие горько заплакал, но никто не обратил на него внимания, все только бесновались, жаждя погибели несчастного Галилеянина. И только он, один изо всей площади, человек из чуждой ей реальности, сказал слово в защиту Христа, он, прежде – марксист-атеист, он, ненавистник христиан, разве мог представить, что будет защищать Христа в далеком древнем Иерусалиме? Но разговор Пилата с иудеями все еще продолжался: – Что же хотите, чтобы я сделал с Иисусом, называемым Христом? – Да будет распят! – кричали алчные хищники. Тогда Пилат снова сказал им: – Какое же зло сделал Он? Я ничего достойного смерти не нашел в Нем. Итак, наказав Его, отпущу, - своим властитель-ным тоном говорил игемон. Но с площади еще сильнее кричали: – Распни Его! Да будет распят! В ответ на все эти выкрики Пилат отдал какой-то знак своему центуриону. Через несколько мгновений Маландин видел, как воины отвели Христа во двор, где жестоко Его били. Невыносимо было смотреть на все это, и наш герой отвернул голову, направив свой взор в сторону страшной и жадной толпы. Он знал этот феномен, знал его силу, подобную мощи снежной лавины все сметавшей и поглощав-шей. После всех издевательств над несчастным на балкон дворца вновь вышел Пилат и сказал евреям: – Вот я вывожу Его к Вам, чтобы вы знали, что я не нахожу в нем никакой вины. Тогда стража вывела и Христа, облаченного в короткую красную одежду без рукавов, на голове Его был терновый ве-нец. Прокуратор вновь обратился к собравшимся внизу: – Вот, Человек! Посмотрите как Он измучен и поруган. – Распни, распни Его, - кричали первосвященники. – Возьмите Его вы, и распните, а я не нахожу в Нем вины, - со страстностью и обреченностью говорил в ответ Пилат. – Мы имеем закон, и по закону нашему Он должен умереть, потому, что сделал Себя Сыном Божиим, отвечали ему иудеи. После таких слов Пилат побледнел, он вошел вместе с Хри-стом в преторию и очевидно долго о чем-то вопрошал Его. Толпа тем временем продолжала жадно гудеть. Напряжение нарастало, иудеи, видя замешательство Пилатово, стали кри-чать: – Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю. Пилат, услышав такие слова, видимо испугался за себя, еще более побледнев: он приказал вывести Иисуса на площадку перед преторией, а сам занял специальное место, и сказал иудеям: – Вот, Царь ваш! – Возьми, возьми, распни Его, кричала в ответ толпа. Пилат же говорит им: – Царя ли вашего распну? Нет у нас царя, кроме кесаря, - лицемерно отвечали евреи. Тогда Пилат взял воды, и начал умывать руки на виду у всего народа, говоря при этом: – Неповинен я в пролитии крови этого Праведника; смотри-те вы! – Тогда вся площадь, как сговорившись, в один голос неис-тово возопила: – Кровь Его на нас и на детях наших! Тогда, немного подождав, набрав воздуха, Пилат, порядком измученный событиями столь странного утра, подписал бумагу, сбросив ее с колоннады к ногам толпы, при этом возвещая: – Тот, кто сегодня в честь иудейского праздника будет помилован от наказания и погибели по велению кесаря, который щедро дарует свободу и презренную жизнь преступникам из своего благодушия и благодушия Сената и Народа Рима, пусть будет… тут наступила напряженная пауза, накопившая за несколько мгновений в необычайную напряженность, но все же разорвавшаяся звонкими арамейскими звуками… пусть будет Варрава! Вопли толпы усилились до такой степени, что грозили оглушить Маландина, он не в силах был переносить более таких пыток, и в отчаянии стал прорываться сквозь плотные ряды, желая скорее покинуть это постыдное зрелище, грозившее обернуться подлинно вселенской катастрофой. Ум опять начинал терять рассудок. Наконец, почти в беспамятстве, Маландин вырвался от тол-пы, бездумно устремившись по узким улочкам Иерусалима куда-то в неизвестный никому путь. Солнце возвысилось над древним городом, очевидно не понимая, что делало оно это в последний раз в отжившей свое, уже навсегда покидавшей человечество эпохе. Было около десяти часов утра. Часть четвертая Возвращение Не Богу ты служил и не России, Служил лишь суете своей, И все дела твои, и добрые и злые, - Все было ложь в тебе, все призраки пустые. Ф.И. Тютчев Было около десяти часов утра, Иерусалим уже жил главной жизнью своего восточного характера. Шумел базар, вокруг суетились люди, готовясь к Великой Пасхе. С башен Антониевой крепости зорко смотрели солдаты понтийской кагорты, закаленные в сражениях с самим Митридатом во время Понтийской войны, после славнейших походов великого Помпея, расквартированные ныне на покой в спокойной Палестине. Они видели далеко вокруг, с тех высот город был словно игрушечный. В это самое время, разрывая звенья толпы, ворвался сквозь Ефраимовы ворота в Верхний город, поднимая пыль и тревожа люд, с безумными глазами и выражением обреченности лысоватый человек, он бежал от Дворца Пилата в неистовом положении духа, это был Маландин. Он исходил прочь из этого ненавистного города, он понял, что проиграл и в этот раз. Снова приблизился наш герой к Сиону, пройдя сквозь одноименные ворота, оказавшись в Нижнем городе. Теперь он шел спокойно, южная жара не давала возможности к бегству. Безжалостное солнце раскалило каменные строения, от этого становилось жутко. Жажда тревожила Маландина, еще немного и он бы окончательно потерял бы силы, но впереди виднелся спасительный вид воды. Напившись из Силоамского источника, Маландин покинул Город сквозь Шаллекет. Яркий свет белого солнца озарял долину Кедрон. Маландин искал тени, чтобы окончательно решить, что же делать дальше, как преодолеть тяжесть всех выпавших на его долю испытаний. Еще через час ему удалось достичь прохлады царских садов. Там, в тенистой стороне, при сладком пении птиц, доценту удалось расслабиться и уснуть. Прошло несколько минут, а может и часов – время потеряло всякий смысл с тех пор, как Маландин перенесся из Университета в чуждую его природе действительность, прежде чем сильный звук грома пробудил несчастного: он невольно вздрогнул и увидел, как огромная тьма накрыла полнеба и стремилась поглотить оставшуюся его часть. Молнии разряжались в иссохшую землю, мощный ветер гнул деревья. Слева, в направлении Акелдамы пыль дорожная стойкой завесой заграждала обзор. Все было мрак и вихрь. “Христос умирает“, - пронеслось в голове Маландина, и в тот самый миг раскат грома ударил по ушам и вискам его. Одна из молний попала в дерево, под которым находился Маландин, загоревшись, оно начало заваливаться прямо на него. “Господи помилуй“, - вскричал несчастный, он погибал, нелепо и страшно. И почти в самый тот момент, когда горящий кедр коснулся его тела, какая-то неведомая сила, оторвав от земли, возвысила доцента, и сквозь дым и тьму он увидел человека в архиерейских одеждах. – Вера твоя, спасла тебя, - велегласно сказал избавитель. – Кто ты, что со мной, - в растерянности к нему обратился Маландин. – Я – Филарет, Патриарх Московский и всея Руси, которого ты гонишь. – Так это Вы, Вы, но, а как… - историк явно был в замеша-тельстве. – Владимир, что ты гонишь меня? – сказал Филарет. – Я… это был эксперимент, моя группа… мы эксперимент с Петром Юрьевичем, мы с деканом, это все он… я теперь, я раньше, за Православие… простите, я не хочу так больше, не хочу… – А Христа распинать ты хотел, ведь ты кричал в своей жизни много, ох как много, как свидетельствовал на Него ложно, даже после смерти своей и то в Синедрион внедрился, как ты Владимир пал, как обеты Крещения забвению предал, горе тебе, горе, грешник. – После смерти, как смерти, я что, умер? – испуганно спро-сил Маландин. – Умер, умер, Господь взял тебя, чтобы более злодеяний не творил, вот так, вот и воля Божья, а ты еще смеялся, вел занятия и умер, кому ты теперь мертвый нужен там, никому, похоронят и будешь в аду мучиться вечно, вечно гореть в геенне огненной будешь. – Не надо в геенне, я исправлюсь, - молил Маландин. – Не надо, может тебя к святителям в рай отправить, может к Престолу Господскому приставить? Нет, иди уж к своим, к марксистам, к атеистам, - ответил Патриарх, - ты ж даже мытарств нормально пройти не можешь, опять в историю попал, по Синедриону бегаешь, по Иерусалиму, народ смущаешь. Бесы тебя уж заждались, отловить никак не могут, пришлось им дерево с огнем на тебя наслать. Ведь попал бы к ним, это тебе не по Палестине шататься, там тебя живо в норму приведут, как пленочку за всю жизнь прокрутят, так сразу смирным станешь, ох как пожалеешь за беззакония, не раз пожалеешь. Но молитвенники у тебя есть, они тебя и вымолили, не пришло время твое, не принимает еще Господь, дни нынче святые у нас, рано еще тебе без покаяния, рано. Изведу я тебя из тьмы смертной. – О как страшно и горько мне, Ваше Святейшество, назад, в Москву хочу! – Покаяние твое глубокое было, повезло, что бесы не настигли, без молитв за тебя, сразу бы к ним попал, и не очистившись слезами скорби, не вернулся бы, извечно погибая в тяжких мучениях. Ну, прощай, еще встретимся в жизни будущей, - и святитель в белом облачении начал медленно исчезать. Или, Или! Лама савахфани! - снова застучало в голове у Маландина… Тьма накрыла Иерусалим окончательно, было около трех часов дня по полудню. Завеса в Храме в святое святых раздралась надвое. В тоже мгновение Город в последний раз предстал во мраке взору Маландина, чтобы в следующий миг исчезнуть навсегда. Часть пятая Избавление “Что воздам Господу“ из того, что собрала память моя и перед чем не устрашилась бы душа моя? Озлюблю Тебя, Господи, возблагодарю, исповедаю Имя Твое, ибо отпустил Ты мне столько злого и преступного! Аврелий Августин “Исповедь“ Было уже около трех часов дня, четвертая пара подходила к концу, а доклад, который читался уже гораздо более запланированного, все еще оглашался в бездушной аудито-рии. – …Такой доблестный пример благочестия, патриотизма, любви к людям и Родине показал нам Патриарх Филарет. А сегодня людям Русским вновь следует устремить взор свой на истинных героев Отечества: великих святых отцов, вдохновителей к победам, перестать раболепствовать пред заморскими господами и вести себя достойно, как исконным хозяевам Православной Земли Русской. И пусть подвиги и жизнь Патриарха Филарета всех нас с молитвенным призванием воодушевляют к созиданию и возрождению многострадальной Отчизны, которая все еще именуется Святая Русь, Великая Россия! Съ нами Богъ! Маландин еле пришел, наконец-то, в себя, ему показалось, что он отсутствовал целый день, не ожидал он оказаться вновь со своей третьей группой. Он взглянул на часы: прошло не более получаса, получаса в забытьи, или в мире горнем, теперь историк был уверен – это было возвращение от смерти к жизни, от погибели к бдению. Всему пережитому несчастным доцентом еще предстояло быть разобранным, осознанно, беспристрастно, четко и ясно. Он, полный необычных чувств поспешил прервать занятия и обратился к докладчику: – Могу я ознакомиться с Вашим докладом, здесь очень много интересного и даже таких вещей, о которых я и сам не знал. Получив заветный материал в руки, Маландин не торопился спрятать его в свой портфель, он внимательно рассмотрел его, и вдруг узнал на изображении, вставленным в доклад, того самого Филарета, с которым недавно общался и кем был возвращен с Неба на Землю. Маландин всячески хвалил и благодарил студента, говорил, что внимательно все изучит. Наконец, он встал, попрощавшись, покинул аудиторию. Он пришел на кафедру, которая славилась своей современ-ностью: кругом были компьютеры, отопление (единственное место в университете) и весь интерьер был стилизован под евростандарт. Это была, если можно так сказать заслуга Германа Артамонова, управлявшим своим “центром“, как он сам его называл. – О, Владимир Владимирович, приветствую, как сам, что-то совсем бледен, может кофе? – Герман всегда предлагал кофе, любил этот напиток, любил философствовать, держа чашечку заветного темного напитка. – Нет, спасибо уж, я, пожалуй побегу, еще дел много, в ми-нистерство надо. Поскольку Герман являлся членом, образно выражаясь, Малого Синедриона Университета, то он не мог так сразу легко оставить Маландина в покое: – Знаешь, тебе следует отдохнуть, расслабиться, слетай в Сочи, успокойся, а то эти студенты изведут. У меня один есть: так он просто меня изводит, фанатик религиозный какой-то. Спорит, обзывается, грубит – надо его проучить, но вот времени нет, так бы я его ох как отделал. – Да ладно тебе, попроще надо с ними, ведь тоже люди, по-мочь им надо, образумить, - сказал тихо Маландин. – Ну я тебя прям не узнаю, ты ли говоришь такое, - удивился Артамонов, - тебе явно следует отвлечься, срочно в Сочи, первый способ, на себе испытано. И кофе, много кофе, успокаивает. Через пять минут Маландин был уже на улице. Первое ве-сеннее солнце медленно клонилось к закату. Прохладный легкие ветерок ласкал лицо Маландина. Было семнадцатое марта, пятница первой седмицы Великого Поста. Маландин вспомнил, как еще совсем недавно он бродил по раскаленной земле древнего Иерусалима, а сейчас перед ним был старинный православный храм, весь в лучах заходящего светила. Купола отражали свет, высокие золотые кресты пронзали своей природой в высь всю полноту смрада и зловония, исходивших от дороги и соседнего рынка. Раньше наш доцент почти не обращал внимания на эту церковь, что была всего в нескольких ша-гах от Университета, а теперь он смотрел на нее с особой, не ведомой прежде любовью. Вдруг, задумавшегося Маландина отрезвили капли холодной грязи: это проезжавший мимо автомобиль окатил из лужи засмотревшегося доцента. И белый плащ, и гладкое лицо его моментально покрылись темными пятнами. “Это – очищение от скверны“, - промолвил доцент. Он утер лицо платком и отправился к ограде обители. Надо было начинать жизнь заново. Андрей Мельков (июнь 2000)

Я-то думал, тема о Дворкине... Андрей, уж если напала охота сказочки писать, пишите их хоть покороче, кто ж это все читать будет?

Спасибо. Давно не читала таких чудных вещей. Как говорит один мой знакомый - “В этом точно что-то есть“ :) А кроме этого рассказа у Вас ещё можно что-нибудь почитать? Просто было бы очень интересно. Лена

Здравствуйте, Андрей! Очень люблю фантастику, даже такую. Спасибо!!!

Ну тогда уж и к Тютчеву поправочка: Не Богу ты служил и не России, Служил лишь суете своей, И все дела твои, и добрые и злые, - Все было ложь в тебе, все призраки пустые. ТЫ БЫЛ НЕ ЦАРЬ, А ЛИЦЕДЕЙ. Последнюю строчку (выделенную) “хозяин темы“ благоразумно выпустил - стишок-то был эпитафией Николаю I.

Большое спасибо, Андрей! Очень понравился Ваш рассказ. С уваженнием, Константин.