Скончался Борис Пастернак дома, в Переделкино. Отпевание происходило в местной Преображенской церкви. Вспоминаю последнее из читанных о Пастернаке мемуарах. Ниже статья по теме. БОРИС ЛЮБИМОВ Богословие в звуках О церковности, осветившей “творчество и чудотворство позднего Пастернака“ Сравнительно недавно, когда о Пастернаке уже можно было писать кое-что, но еще нельзя было писать все, завоеванием отечественного литературоведения конца 70-х - начала 80-х стало изучение категории “мифопоэтического“ в связи с поэзией Пастернака. Напомню, что в то время такие понятия, как “поэтика“, “структура“, “миф“, “культура“ были некоторым кодом, скрывавшим от советской цензуры глубинную установку исследователя. Другое дело, что те же категории подчас закрывали от исследователя многие существенные стороны самого предмета изучения... Большинство знатоков Пастернака до недавнего времени были далеки от Церкви, а церковный люд далек от Пастернака. Пастернак и церковность - тема, еще ждущая исследования. Следует сделать одну оговорку. Слово “церковность“ можно понимать по-разному. Ближайшим образом оно связано с практическим благочестием человека, его посещением храма, ритмом его участия в церковных таинствах, в общественной жизни прихода. Но можно понимать это слово и шире, как “дух и стиль его благочестия“, по словам о.Александра Шмемана. В таком понимании церковность - категория существования человека, объемлющая его жизнь, ее оценивающая и направляющая. Вспомним классические слова о.Павла Флоренского: “...церковность - вот имя тому пристанищу, где умиряется тревога сердца, где усмиряются притязания рассудка, где великий покой нисходит в разуме... Что такое церковность? - Это - новая жизнь, жизнь в Духе“. О церковности Пастернака речь пойдет именно в таком понимании. Близкие и друзья, быть может, духовные лица - современники Пастернака, могли бы чуть набросать рисунок церковности Пастернака и в первом значении этого слова. Но у большинства людей вообще, а тем более у тех, кто был современником Пастернака, она настолько интимна, что зачастую не поддается (а, быть может, и не должна?) фиксации и осмыслению. Зато поэт, как, пожалуй, никто из его сверстников, оставил много указателей на пути к постижению его церковности в интересующем нас смысле. Скажем, мой отец вспоминал со слов самого Пастернака, что митрополит Николай (Ярушевич) присылал ему к праздникам (церковным, разумеется) просфоры. Что это событие значило в практической церковности Пастернака, вряд ли кто-либо сможет объяснить. Но вот его строчка “и воздух с привкусом просфор...“. В сущности, цель этих заметок показать, что именно этим воздухом дышит читатель его стихов - в разное время с разной степенью интенсивности. Назвав музыку Баха “практическим богословием в звуках“, Пастернак применил эту мысль и к этюдам Шопена, полагая, что речь должна идти о “совместимости старых евангельских истин с нашей новой манерой рождаться, расти, одеваться, передвигаться, грешить и умирать“... Высказывание это, как всегда у Пастернака, насквозь лирично. Эстетика Пастернака - это обнаружение “практического богословия“ в богословии искусством и, прежде всего, музыкой и поэзией. Он открывает эту связь в Греции и Польше: “Полная мистики и мессианства символика народных преданий, располагающая к жизни воображением и, как в католической Польше, делающая каждого поэтом“. Он почувствовал в лирике Верлена “неотпускающую боль“ от утраты Бога, поэзию Бараташвили он понял как “символ веры большой борющейся личности, убежденной в своем бессмертии“, он почувствовал “Горечь Гефсиманской ноты“ в монологе “Быть или не быть“, обнаружил в “Отелло“ “всеобъемлющую мысль христианства“, а в “Лире“ - “язык ветхозаветных пророков“. И если в лирике Маяковского и Есенина Пастернак отметил “литургические параллели“ (“В отличие от классиков, которым был важен смысл гимнов и молитв, от Пушкина, в “Отцах пустынниках“ пересказавшего Ефрема Сирина, и от Алексея Толстого, перекладывавшего погребальные самогласны Дамаскина стихами, Блоку, Маяковскому и Есенину куски церковных распевов и чтений дороги в их буквальности, как отрывки живого быта, наряду с улицей, домом и любыми словами разговорной речи“), то как не расслышать в лирике Блока “...рассыпанные по всем его стихам клочки церковно-бытовой реальности, места из ектеньи, молитвы перед причащением и панихидных псалмов, знакомые наизусть и сто раз слышанные на службах“. “Сто раз слышанные на службах“ - кем? Блоком или Пастернаком? Или обоими? - к вопросу о “практической церковности“ Пастернака... Попробуем собрать “клочки церковно-бытовой реальности“ в поэзии Пастернака. Быть может, эти клочки, собранные вместе, позволят реконструировать поэтический “символ веры“ Пастернака... Но прежде - одно соображение. Сам поэт делил свою поэтическую судьбу “пополам“: “Я не люблю свой стиль до 1940 года“. Под углом зрения нашей темы можно было бы очень огрубленно наметить три периода: ранний, предреволюционный и, по инерции, первые послереволюционные годы, когда “церковно-бытовая реальность“ проступает в лирике Пастернака; средний (примерно с середины 20-х годов до войны), когда она почти сходит на нет, и последний период, когда евангельские “темы и вариации“ в его поэзии возникают постоянно, осознанно и целенаправленно. Сам поэт в стихотворении “Рассвет“ (1947) объяснил это так: Ты значил все в моей судьбе. Потом пришла война, разруха, И долго-долго о Тебе Ни слуху не было, ни духу. Во всяком случае, это “преображение“ поэта стоит поставить в связь не только с эволюцией его поэтики и биографии, но и с историей Церкви, в которой 1925 г. (смерть святителя Тихона и церковная смута) - 1941 г. тоже выделяются в особый период. Две строчки из стихотворений раннего Пастернака могут служить ключом в сотворенный им поэтический мир: “Я посвящаюсь чуду“ и “как в неслыханную веру, я в эту ночь перехожу“. Его мир сакрален, полон мистического преклонения перед чудом жизни. Понять его можно с помощью “творящих слов“ (“Я молил Тебя: членораздельно/ Повтори творящие слова“ - эту просьбу, признаться, можно было бы в ранние годы обратить и к самому поэту). И это мир лавры Киева, “обеден“, “вечерен“, “панихид“, “масляной недели“, “церкви“, “хорала“, “молящихся“, “колокола“, Каина, Голиафа, Суламифи и Кайяфы, мир “Библии“, “Экклезиаста“, “Святого Писанья“, “Апокалипсиса“. Особо стоит выделить “эортологию“ Пастернака: “галчонком глянет Рождество“, “колоколов предпраздничных гуденье“ в стихотворении “6 января 1919 года“, “теням крещальных покрывал“, “Тройцын день“ (“Троица“ возникает и в более позднем стихотворении 1931 г. “Весенний день тридцатого апреля“). Показательно, что поэт, обращаясь к творчеству великих предшественников, вспоминает “Дантов ад“ (“Голод“, 1922), “Рождественскую сказку Диккенса“ (“6 января 1919 г.“). В наброске “Поэмы о ближнем“ показательна и концентрация специфической лексики, начиная с заглавия, и ее нечленораздельность. И дата ее написания: февраль 1917 г., отделившая одну историческую эпоху от другой. Из стихотворений этого периода стоит привести малоизвестное стихотворение Пастернака “Русская революция“, написанное в 1918 г., - важное как с точки зрения раннего восприятия Пастернаком революции и Ленина, так и под углом зрения нашей темы: Как было хорошо дышать тобою в марте И слышать на дворе, со снегом и хвоей, На солнце, поутру, вне лиц, имен и партий, Ломающее лед дыхание твое! Казалось, ночь свята, как копоть в катакомбах В глубокой тишине последних дней поста. Был слышен дерн и дром, но не был слышен Зомбарт. И грудью всей дышал Социализм Христа. Он - “С Богом, - кинул, сев; и стал горланить: - К черту! Отчизну увидав: - Черт с ней, чего глядеть! Мы у себя, эй жги, здесь Русь, да будет стерта! Еще не все сплылось; лей рельсы из людей! Теперь ты - бунт. Теперь ты - топки полыханье. И чад в котельной, где на головы котлов Пред взрывом плещет ад Балтийскою лоханью Людскую кровь, мозги и пьяный флотский блев. Отсюда - заключительные строчки другого, недавно опубликованного стихотворения Пастернака: Где Ты? На чьи небеса перешел Ты? Здесь, над русскими, здесь Тебя нет. В таком контексте почти полное молчание Пастернака на темы “церковно-бытовой реальности“ может быть интерпретировано как ощущение богооставленности, затянувшаяся на четверть века Страстная пятница. В какой мере Бога не было в эти годы “над Россией“, а в какой мере - над самим Пастернаком, - особая проблема. Во всяком случае, появляющиеся в его стихах в это время “Самсон“ и “Илья Пророк“, даже “Голгофа“ - применительно к революционеру Шмидту, вплоть до поэтически дерзкого и религиозно-кощунственного сближения Мейерхольда и Творца (“Так играл пред землей молодою/ Одаренный один режиссер,/ Что носился как дух над водою/ И ребро сокрушенное тер“) - и впрямь позволяют рассматривать их использование поэтом в мифопоэтическом контексте. В нем они значат не более, чем, скажем, Диотима в стихотворении “Лето“, чье появление вполне уместно, коль скоро “поняли мы, Что мы на пиру в вековом прототипе - На пире Платона во время чумы“. Словом, вопрос, заданный Пастернаком Бальзаку (“Бальзак“, 1927): Когда, когда ж, утерши пот И сушь кофейную отвеяв, Он оградится от забот Шестой главою от Матфея? - мог бы быть задан и самому поэту. Что ж, поэт сознавал: И я испортился с тех пор, Как времени коснулась порча. Пожалуй, первой попыткой ответа стало стихотворение “Памяти Марины Цветаевой“, со строчками, имеющими отношение к Цветаевой: И только верой в воскресенье Какой-то указатель дан... Лицом повернутая к Богу, Ты тянешься к Нему с земли... Если учесть, что в раннем варианте были такие строки: Я наподобье евхаристий Под вкус бессмертья подберу Промерзшие под снегом листья И мандаринов кожуру, а в примечании к нему поэт писал: “Мысль этих стихотворений связана с задуманною статьей о Блоке и молодом Маяковском. Это круг идей, только еще намеченных и требующих продолжения, но ими я начал свой новый, 1944 год. 5.I.1944“, то мы, знающие теперь “продолжение“ этого круга идей, и не только идей, но и самой жизни поэта, можем обозначить эти идеи: “Бог, воскресенье, “церковно-бытовая реальность“, бессмертие“: Со мной сегодня вечность вся. Вся даль веков без покрывала. Мир Божий только начался. Его в помине не бывало. Жизнь и бессмертие - одно. Будь благодарен высшим силам За приворотное вино, Бегущее огнем по жилам. (“Чувство жизни“, 1957) Основное “чувство жизни“ в сотворенном Пастернаком поэтическом мире - евхаристическое. “Порядок творенья“ основан на благодарении: И белому мертвому царству, Бросавшему мысленно в дрожь, Я тихо шепчу: “Благодарствуй, Ты больше, чем просят, даешь. Церковная лексика возвращается в словарь Пастернака с не меньшей интенсивностью, чем в ранние годы, но, в отличие от стихов “начальной поры“, теперь уже “членораздельно“. Земля гудела, как молебен Об отвращеньи бомбы воющей, Кадильницею дым и щебень Выбрасывая из побоища. И вдруг он вспомнил детство, детство, И монастырский сад, и грешников. И от копья архистратига ли По темной росписи часовни В такие ямы черти прыгали. А рядом в конном поединке Сиял над змеем лик Георгия. (Столкновение добра и зла как борьбы св.Георгия и дракона возникает и в более позднем стихотворении “Сказка“, причем “сказка“ заканчивается окончательной победой добра. “Порядок творенья обманчив/ Как сказка с хорошим концом“, “Иней“, 1941). Эта вера не покидает Пастернака вплоть до нобелевских дней: Но и так, у двери гроба Верю я: придет пора Силу подлости и злобы Одолеет дух добра. Евхаристично восприятие природы у Пастернака: Как будто внутренность собора - Простор земли, и чрез окно Далекий отголосок хора Мне слышать иногда дано. Природа, мир, тайник вселенной, Я службу долгую твою, Объятый дрожью сокровенной, В слезах от счастья отстою. Евхаристично отношение к смерти: О Господи, как совершенны Дела Твои, - думал больной, - Постели, и люди, и стены, Ночь смерти и город ночной. Кончаясь в больничной постели, Я чувствую рук Твоих жар. Ты держишь меня, как изделье, И прячешь, как перстень, в футляр. В одном из писем Пастернак дал “эпистолярный“ вариант этого мироощущения, славящего, молитвословящего, благодарящего смерть как самое большое Счастье и подарок от Бога, под знаком которой вырастает ценность мира, с которым расстается умирающий. В предвоенных стихах “народолюбие“ Пастернака подчас звучало декларативно (хотя “христианская подкладка“ выглядывала из-за “обшлага народничества“: В горячей духоте вагона Я отдавался целиком Порыву слабости врожденной И всосанному с молоком. ................................................... Сгинь без вести, вернись без сил, И по репьям и по плутаньям Поймем, кого ты посетил. Но, увы: Всем тем, кому я доверял, Я с давних пор уже не верен. Я человека потерял С тех пор, как всеми он потерян. В последние годы поэтическая мысль Пастернака зиждется на прочном христианском фундаменте: Душа моя, печальница О всех в кругу моем, Ты стала усыпальницей Замученных живьем. Наконец, “вера в воскресенье“ становится “указателем“ христианского восприятия будущего: Готово будущее мне Верней залога. С одной стороны, в “Гамлете“ звучит гефсиманская тема отказа от чаши при сознании неотвратимости конца пути в полном соответствии с “вековым прототипом“. С другой стороны, в конце своего крестного пути Пастернак пишет стихотворение “Все сбылось“ с ключевым для его позднего мироощущения мотивом: Я вижу................ Всю будущую жизнь насквозь. Все до мельчайшей доли сотой В ней оправдалось и сбылось. Это перекликается с заветной мыслью позднего о.Сергия Булгакова о важности соотношения между “обетованием“ Христовым и “исполнением“ и необходимостью иметь это чувство жизни “как самое центральное и существенное“. В категориях христианского “обетования и исполнения“ мыслит Пастернак историю, Но книга жизни подошла к странице, Которая дороже всех святынь. Сейчас должно написанное сбыться, Пускай же сбудется оно. Аминь - культуру в широком смысле слова: И странным виденьем грядущей поры Вставало вдали все пришедшее после. Все мысли веков, все мечты, все миры, Все будущее галерей и музеев, Все шалости фей, все дела чародеев, Все елки на свете, все сны детворы. Все отмечено печатью единственного чуда в мировой истории (“чудо есть Бог“) - будь то Воскресение Лазаря (“когда воскрешенный вставал“) как прообраз последующего воскрешения: Но пройдут такие трое суток И столкнут в такую пустоту, Что за этот страшный промежуток Я до воскресенья дорасту - или, говоря языком богослужения, “общего Воскресения“. В центре всего - вера в то, что “...только-только распогодь / Смерть можно будет побороть Усильем воскресенья“. Показательно это, казалось бы, ниоткуда появившееся “распогодь“. Острое восприятие природы позволило Пастернаку уловить эту чаще всего необычайно интенсивную весеннюю “помощь“ Пасхе, когда к Страстной мы подходим еще в снегу, в особенности за городом, а к Пасхе - в расцвете весны. “Образ мира“, явленный в слове Пастернака, предстает как борьба космических сил добра и зла (“все злее дул ветер“, с одной стороны, а с другой - “Его согревало дыханье вола“), концентрирующихся вокруг “страстной“ недели - будь то в жизни человека или человечества в целом. Дорастая до Воскресенья, его усилием, победившее добро заливает своим теплом и радостью природу, мир, человека. “Творчество и чудотворство“ позднего Пастернака просветлены церковностью. И быть может, в свете сказанного не покажется натяжкой понимание одного из значений фамилии героя романа Бориса Пастернака как аллюзии на пасхальное “Что ищете Живаго с мертвыми“...
