Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Д. Е. Галковский: “[про Соловьёва] пишут: да, путаются рационализм и мистика, но в основе-то лежит первичная мистическая интуиция . Но в чем она конкретно выражалась? Об этом говорится в разрозненных и довольно вымученных воспоминаниях некоторых современников. Вот Е.Трубецкой с дрожью в голосе описывает житие своего учителя: “И точно, веселое настроение иногда вдруг как-то разом сменялось у него безысходной грустью: людям, близко его знавшим, случалось видеть у него совершенно неожиданные, казалось бы ничем не вызванные слёзы. Помню, как однажды обильными слезами внезапно кончился ужин, которым Соловьев угощал небольшое общество друзей: мы поняли, что его нужно оставить одного, и поспешили разойтись. Слёзы эти исходили из задушевного, мало кому понятного источника; их можно было наблюдать сравнительно редко“. Впоследствии приём слёзоиспускания был взят на вооружение Алексеем Максимовичем. Горький всё своё головокружительное шарлатанство строил на интуитивном паясничании, на умении бить на откровенность. Совершенно выдуманная биография, якобы туберкулёз, нужная и своевременная слезливость, умело построенная на контрастах ницшеанско-нижегородская внешность с космополитическим оканьем - всё это придавало Горькому очарование профессионального шулера. Соловьев, конечно, был тоньше, но “технология власти“ отличалась от горьковской скорее в худшую сторону. Как видно из воспоминаний Трубецкого, Владимир Сергеевич допускал и довольно грубые ошибки: “Но часто, очень часто приходилось видеть Соловьева скучающим, угрюмо молчащим.“ Здесь, конечно, Соловьев переигрывал. Да, реприза со слезами гениальна: взрослый, солидный человек (у Соловьёва борода, горящие уголья глаз, у Горького гранитная лепка лица, бульбовские усы, брови) - и вдруг слезы. По щекам в три ручья. Что может быть сильнее, оригинальнее и ярче. Зритель уже оглушён, уже захвачен аурой мгновенно ставшего родным шарлатана. Но “молчание часами“ это уже потяжелей. Тут требуется предварительное реноме. Подобных вещей Горький никогда не делал даже на вершине славы. Он чётко чувствовал отрыв собеседника, катастрофически уменьшающийся интерес (пускай и чисто негативный). Хотя Соловьев тему молчания стал разрабатывать, видимо, уже в зрелом возрасте. Как и все истерические психопаты, он всегда был ориентирован на потребление себя другими, всегда угадывал ожидаемое и давал оное в гротескной форме. Молчание тут тоже вполне понятно: “человек из другого мира“, “философ“. Трубецкой пишет: “Эксцентричность его наружности и манер многих смущала и отталкивала; о нём часто приходилось слышать, будто он - “позёр“. Из людей, его мало знавших, многие склонны были объяснять в нём “позой“ всё им непонятное. И это - тем более, что всё непонятное и особенное в человеке обладает свойством оскорблять тех, кто его не понимает. На самом деле, однако те странности, которые в нём поражали, не только не были позой, но представляли собой совершенно естественное, более того, - НАИВНОЕ выражение внутреннего настроения человека, для которого здешний мир не был ни истинным, ни подлинным“. Итак, все эти “плачи“ и “угрюмые молчания“ лишь наивное выражение далеко не наивного внутреннего бытия. Но почему? Где критерий для подобной квалификации, если внутренний мир человека, взятый сам по себе, без наивных и ненаивных выражений, это абсолютная загадка, вещь в себе, ключ от которой выброшен в океан небытия? Можно сказать, что этим критерием является эстетическая точка зрения. Красивое ломание не может быть просто ломанием. Но как раз здесь у Соловьева дело совсем швах. Вот тот же Трубецкой пишет: “Кроме ... дорогих ему видений, ему являлись и страшные, притом не только во сне, но и наяву ... В моём присутствии, однажды он несомненно что-то видел: среди оживлённого разговора в ресторане за ужином он вдруг побледнел с выражением ужаса в остановившемся взгляде, и напряжённо смотрел в одну точку. Мне стало жутко, на него глядя. Тут он не захотел рассказывать, что собственно он видел и, придя в себя, поспешил заговорить о чём-то постороннем“. Стоит вспомнить эстетику русских ресторанов с их пальмами в горшках и цыганскими хорами, а также эстетику русских ресторанных разговоров с запотевшими графинчиками и шумной отрыжкой, чтобы эта мизансцена развернулась во всём своём эпическом комизме. Однако моей целью не является наивное “обличение“ Вл.Соловьёва. Во-первых, пафос наивного разоблачительства по типу “я правду о тебе порасскажу такую, что будет хуже всякой лжи“ вообще неинтересен, а по-русски еще вдобавок и оборачиваем. А во-вторых, это привело бы повествование к ненужной конкретности и смехотворному рационализму. (Который, впрочем, на русской почве и всегда смехотворен.) Шестов писал в “Апофеозе беспочвенности“: “Отрыжка прерывает самые возвышенные человеческие размышления. Отсюда, если угодно, можно сделать вывод - но, если угодно, можно никаких выводов и не делать“. По-моему, этот афоризм лучшее из всего, что написал Шестов. ... ..... И с Соловьёвым на уровне фактографии всё ясно. Игрался, игрался и в конце концов заигрался до сволочизма. Товарищ его детских игр, Лопатин, вспоминал: “Я никогда потом не встречал материалиста, столь страстно убеждённого. Это был типичный нигилист 60-х годов ... Ещё в эпоху своего студенчества отличный знаток сочинений Дарвина, он всей душой верил, что теорией этого знаменитого натуралиста раз навсегда положен конец не только всякой телеологии, но и всякой теологии, вообще всяким идеалистическим предрассудкам. Его общественные идеалы в то время носили резко социалистическую, даже коммунистическую окраску“. Речь шла уже не о подглядывании за девицами. Фраза из воспоминаний Соловьева об “устроении пришествия антихриста для других классов населения“ приобретает менее смешной и более глумливый оттенок. Величко вспоминает: “После вечера, проведённого в горячих рассуждениях с единомышленными товарищами, Соловьёв сорвал со стены своей комнаты и выкинул в сад образа, бывшие свидетелями стольких жарких детских его молитв“. Это уже не шуточки. Подрастал гадёныш. Отсюда уже не так далеко до товарища Ягоды, который тоже в польско-еврейском запале, голый, козлоподобный, стрелял в бане по ликам святых. Соловьёв писал, что в то время позитивно крошил бритвой пиявок. Уж не на иконах ли и крошил? Даже лояльнейший Мочульский вынужден заметить: “В безбожии Соловьёва было исступление. Он глумился над святынями с болезненным упоением, с кем-то боролся, на кого-то восставал, кому-то мстил“. Конечно, никакого “антитезиса“ тут нет. Балованный, капризный ребёнок вполне логично в конце концов зарывается, переступает черту дозволенного. Нет, разумеется, и последующего “синтеза“. Переход Соловьёва к оккультизму вполне естественен и закономерен опять-таки уже на чисто психологическом уровне. Вообще, вот Евгений Трубецкой пишет: “Неудивительно, что вся философия Соловьёва представлялась большинству его современников сплошным чудачеством; и это тем более, что он, с его редким чутьём к пошлости всего ходячего, общепринятого, обладал в необычайной степени духом противоречия“. Я когда прочитал это, то глазам своим не поверил: о ком это? я не нашел во всей философии Соловьева ни одного чудачества. Всё очень разумно, очень ПОНЯТНО. Ни одного “заскока“. А уж “дух противоречия“ можно обнаружить у Владимира Сергеевича лишь при очень поверхностном знакомстве с его литературной судьбой. Пафос этой судьбы - жажда сенсационности, дешёвого успеха и прогрессивных аплодисментов. Тему он всегда выбирал острую, но, так сказать, “осуществимую“. Сейчас он писал бы статьи о “закрытых распределителях“, в 70-х - о защите окружающей среды, в 60-х - о трагедии репрессированного ленинца. Но такие люди никогда не напишут о ленинце в 70-х или о распределителе в 50- х. Правда, они не будут и писать о защите окружающей среды в 80-х - слишком слабо, нет пикантности. Отсюда все евтушенковские колебания Соловьёва. Всё очень просто. Неслучайно Трубецкой писал о “разительном хронологическом совпадении отдельных эпох творчества Соловьёва с последовательной сменой трех царствований“. В начале 70-х материализм и западничество были уже вполне порождены и не нуждались в дополнительных инъекциях. “Сама пойдет“. Теперь был необходим контроль над славянофильством и православием. Иначе смыслового поля не получалось, не получалось единой социалистической и антинациональной культуры. В этот момент и появился Соловьёв. Он упредил удар и сам повел критику позитивизма и западничества. И было это, конечно, не выполнением “задания“, а пониманием момента, чутьём. Тут ненужно, да и невозможно было объяснять. Так, намекнуть. Соловьёв намек понял. И так всю свою философскую карьеру он вел на упреждении очередного качания масонского маятника. Чуть-чуть, на волосок. Но впереди. И казалось уже, что он вызывал очередную волну духовной метаморфозы. Тут чутьё, чутьё гениальнейшее. Но именно чутьё, а не интуиция. Намёки, а не символы. В целом биография Соловьёва это типичнейшая биография сына номенклатурного работника, помноженная, правда, на удивительную для отечественных условий способность к упорядоченному мышлению. Юношеский “коммунизм“ Соловьёва - вещь совершенно естественная для его среды. Это молодёжная субкультура, характерная для того времени. Отличие от современной поп- и рок-культуры здесь в гораздо большей политизации и отсутствии интеграционных тенденций (455), позволяющих включить очередное поколение молодёжной богемы в общую структуру государства. Заметим, что подобная субкультура является всегда псевдокультурой, то есть культурой искусственно созданной КЕМ-ТО для КОГО-ТО. И как правило с целями достаточно масштабными. Но, конечно, нашему герою с рождения занесённому в золотой список масонской номенклатуры, не пристало кончить свои дни захлебнувшись в пьяной блевотине на полу каморки петербургской проститутки, или взлететь на воздух, совершая очередной теракт. Отрок, оставь рыбака! Мрежи иные тебя ожидают, иные заботы: Будешь умы уловлять, будешь помощник царям. Да не тем царям, что в Зимнем, а настоящим, в балахонах. Гимназию Соловьёв естественно кончил с золотой медалью. Поступил в Московский университет. Причем, следуя рекомендациям великого Писарева, на физико-математический факультет. Тянули за уши, но всему есть предел, и на третьем курсе сын знаменитого профессора провалился. Оформили перевод на историко-филологический. Оформили потом и диплом. Мочульский приоткрывает завесу над уровнем подготовки будущего великого философа: “На лекции он ходил редко и связи со студентами не поддерживал. “Соловьев как студент не существовал, - вспоминал впоследствии его сокурсник Н.И.Кареев, - и товарищей по университету у него не было“. Зато было много друзей в так называемом “кружке шекспиристов“ - элитарном эротическом обществе для золотой молодежи. С того времени у Соловьева на всю жизнь осталась тяга к идиотским розыгрышам, грубому зубоскальству и похабным анекдотам. А.Ф.Лосев в своём эссе о Соловьёве пишет: “Своими непристойными анекдотами он часто смущал собеседников, и в частности от матери и сестёр получал прямые выговоры. Но этим он не стеснялся и продолжал в том же духе“. Видимо у, так сказать, “шекспиристов“ берет свое начало и пагубная привычка к спиртному, превратившаяся потом в пьянство. Как осторожно говорит Лосев: “Мы нередко находим в соловьёвских материалах факты, свидетельствующие о любви Вл.Соловьёва к вину, особенно к шампанскому. Можно сказать, что всякий случай, более или менее заметный в его жизни, он сопровождал шампанским и угощал им своих друзей“. Не знаю, причина ли это или следствие усиленного изучения Шекспира, но в облике Соловьёва, кажется, было что-то ненормальное, и именно гнусно-ненормальное, извращённое. Особенно явно это проявлялось в его смехе. С.М.Соловьев описывает “это“ так: “Некоторые находили в этом смехе что-то истерическое, жуткое, надорванное. Это неверно. Смех В.С. был или здоровый олимпийский хохот неистового младенца, или Мефистофелевский смешок хе-хе, или и то и другое вместе“. “И то и другое вместе“. Н-нда. Сильно сказано. Как представишь себе яркие, будто накрашенные губы Соловьёва и этот неожиданно тонкий и в то же время громкий смех... Этот захлебывающийся гомосексуальный визг пьяной кокотки... “Алеша Карамазов“ - так величали Соловьёва в его окружении. “Шекспиристы“ это логическое развитие темы паясничания и хулиганства. То, что Набоков назвал тягой к кривой музычке и стишкам. Но ко всему этому подключилось огромное истерическое самолюбие, так что “шекспиристами“ дело, конечно, не кончилось. Соловьев попал и в другой, более серьёзный кружок - кружок спиритов. Так тема “привидений“ получила своё логическое продолжение. Игра продолжалась. Тут не только его ждали и искали, подносили всё на блюдечке. Нет. Он сам искал с местечковым темпераментом, где бы пролезть. Отечественная наивность органически сочеталась у него с игривой иудейской предприимчивостью. Переход от коммунизма к теософии определялся не только тем, что теософия сконструировала коммунизм (“и не догадывался“), а просто тем, что он был уже “тот самый“, и к тому же лишь в определённом кругу, вовсе не семинарско-социалистическом. Впрочем, не следует игнорировать даже более простое объяснение - а именно крайнюю трусость Соловьева, переходящую в прямое предательство и дезертирство. Да, он носил длинные волосы, вслед за Писаревым “уничтожал“ Пушкина и повторял, что “жертва есть сапоги всмятку“, но жертвовать собой или хотя бы своим благополучием - нет, такие люди себя БЕРЕГУТ. После начала русско-турецкой войны Соловьев как-то неожиданно переборщил и к своему ужасу оказался военным корреспондентом “Московских Ведомостей“. Бедняга ещё как-то добрался до Бухареста, где удивлял русских офицеров костюмом Тартарена из Тараскона. Но на большее его не хватило. Мочульский пишет: “На этом наши сведения обрываются. В Болгарию Соловьёв так и не попал; через полтора месяца он уже снова в Москве. Почему он переменил решение, что заставило его вернуться назад после того, как все внешние препятствия (паспорт, деньги) были устранены - остаётся загадкой“. “Загадкой“. Ну что ж, в этом смысле Вл.Соловьёв действительно личность загадочная. Ведь вся его жизнь состоит из подобного рода “загадок“. А если серьёзно, то действительно загадка. Ведь в любом мало- мальски порядочном обществе это было бы абсолютным крахом карьеры. От такого унижения, такого позора не отмыться даже потомкам. Так примитивно, позорно, глупо струсить, убежать 25-летнему мужчине. И даже не с поля боя, а так, услышав два-три рассказа очевидцев. И ведь сам лез, сам набивался, толкал ура-патриотические речи. “Я, я, я“. Да можно было удавиться. Это же позор! Однако надо понимать психологию истероидного типа. Все ограничилось кокетливым письмом к С.А.Толстой, сотоварищу по спиритическим сеансам: “Впрочем, нисколько не удивляюсь, что Вы мною интересуетесь: я знаю, что Вас интересуют ВСЕ ПРЕДМЕТЫ - как живые, так равно и неодушевлённые (иногда принадлежу к этим последним)... Один китайский купец, когда англичанин упрекал его за какой-то обман, - отвечал ему: “Я плут - ничего не могу поделать“. Прощайте надолго. Надеюсь, встретимся лучше, т.е. когда я буду лучше“. Мочульский глубокомысленно комментирует: “Письмо холодное, ироническое, горькое - и очень жалкое. Соловьёв пережил что-то тяжелое, может быть даже унизительное для его самолюбия ... И об этом говорит в вымученно-шутливом тоне, с лёгким отвращением к самому себе. Не связана ли эта угнетённость с внезапным возвращением с войны?“ Действительно, “не связана ли“? Тут побольше предположений надо, догадок. Вот об интимнейших интуициях Соловьёва, актуально данных ему одному, можно заявить вполне безапелляционно. Это факт. А то, что “Алёша Карамазов“ “сделал ноги“, да так, что его только через полтора месяца нашли - это грубейшая вульгаризация очень сложных душевных переживаний. Тут с плеча рубить нельзя: “На старт! внимание! м-марш!!! И пыль столбом“. Не-ет, надо так: “Не связана ли эта УГНЕТЁННОСТЬ С ВНЕЗАПНЫМ “ВОЗВРАЩЕ-НИЕМ“?“ “ [БТ, №403]

Д. Е. Галковский (продолжение): ...Дело, конечно, не в дискредитации Соловьёва. Дискредитацию следовало бы вести по плану Шестова, по-европейски. Задача в данном случае иная. Скорее я хочу возвеличить Соловьёва, придать его личности масштаб, который и не снился его современникам. Или, может быть, цель и не в этом, а в дискредитации всей русской культуры, в универсуме которой такие люди, как Соловьёв, становятся гениями. Или задача в изменении этого универсума (объективно - своего положения в нём), ибо само ощущение дефектности есть лишь новый этап развития языка. И Соловьёв-то, получается, вобрав в себя нефтяную пленку ущербности, лишь сделал её явной, проявил фатальный изгиб России своей несчастной холостой судьбой... Был ли у Соловьёва чёртик? Да конечно же, БЫЛ. “Чёртик“ в том, что он кривлялся и выдумывал чёртика, тогда как вся его жизнь это сама по себе сплошная чертовщина. Его знаменитая речь по поводу первомартовской катастрофы это уже такая дьяволиада, такое издевательство над реальностью, что волосы встают дыбом. Смысл речи вполне понятен. Из обкома (повыше даже) позвонили по телефону: - Есть мнение о необходимости споспешествования людям, связанным с трагическими первомартовскими обстоятельствами. Вы уж, Владимир Сергеевич, провентилируйте этот вопрос. Соловьев в меру своих сил и способностей и озаботился. Поддержал кампанию в защиту - выступил с “лекцией“. После лекции “сильные мира сего“ Алёшу ласково прикрыли. Снял трубку великий князь Владимир Александрович, сказал пару слов бархатным голосом: “Есть мнение...“ Философ отделался лёгким испугом и оглушительным, дразняще “запрещённым“ успехом. Как пишет Мочульский: “Поступок Соловьёва был сознательным подвигом веры, всенародным её исповеданием. Он хотел послужить Христу не словом только, но и делом: хотел пострадать за правду“. Все это не так уж и интересно. Обычная русская история. Продолжая ломаться, Соловьёв в конце этого же года подал прошение об отставке. Министр просвещения барон Николаи в недоумении поднял брови: “Я этого не требовал!“ Мочульский витийствует: “Профессор без кафедры, проповедник без права голоса, он становится бездомным странником“ (481). И т.д. и т.п. Всё это, повторяю, знакомая, провинциально-родная ситуация. В этих событиях нет ничего интересного, удивительного. Удивительно лишь одно обстоятельство - органическая, идеальная вписываемость Соловьева в эти пошлые события. Отвечаемость его образа на любые фантазии. Вот как описывают очевидцы злополучную речь 28 марта: 1. П.Щёголев так воспроизводит конец лекции Соловьёва: “Скажем же решительно и громко заявим, что мы стоим под знаменем Христовым и служим единому Богу - Богу любви. Пусть народ узнает в нашей мысли свою душу и в нашей совести свой голос: тогда он услышит нас и поймёт нас и пойдёт за нами“. (Кстати, по словам этого очевидца, философ якобы призывал к тому, “чтобы все мужчины стали Христами, а женщины - Богородицами“. По-моему, даже для русского это слишком!) 2. Н.Никифоров. Он утверждает, что Соловьёв кончил так: “Царь должен отречься от языческого начала возмездия и устрашения смертью и проникнуться христианским началом жалости к безумному злодею ... Помазанник Божий, не оправдывая преступления, должен удалить цареубийц из общества ... но удалить, не уничтожив их, а вспомнив о душе преступников и предав их в ведение церкви, единственно способной нравственно исцелить их“. И далее: “Соловьёв кончил. Но ещё с минуту стояла всё та же леденящая душу тишина. И вдруг словно дикий, неистовый ураган ворвался в зал. Раздались не крики, а прямо вопли остервенения, безумной ярости: Изменник! Негодяй! Террорист! Вон его! Растерзать его! (это уже на уровне “Распни! Распни его!“- О.) В то же время раздавались неистовые аплодисменты и крики “браво“ среди студентов. Соловьёв снова появляется на эстраде и говорит, что его не поняли, что он не оправдывал цареубийства. Студенты образуют цепь и доносят его с триумфом до кареты“. 3. Версию “уточняет“ Р.Бодуэн де Куртене, воспоминания которой даже Мочульский квалифицирует как “самые невероятные слухи“. Биограф Соловьева пишет: “Легенда разрастается в воспоминаниях Р.Бодуэн де Куртене. Она рассказывает, что после лекции какая- то “плотная фигура“ закричала: “Тебя первого казнить, изменник! Тебя первого вешать, злодей!“ Но этот голос потонул в воплях: “Ты наш вождь! Ты нас веди!“ Толпа два или три раза обносит Соловьева вокруг зала. Министр народного просвещения, присутствующий на лекции, советует лектору поехать к Лорис- Меликову. Соловьёв отказывается, говоря, что с ним незнаком. “Это не частное дело, а общественное, говорит министр, а то смотрите, придётся вам ехать в Колымск“. - “Что же, философией можно заниматься и в Колымске“, - отвечает Соловьев“. 4. Л.З.Слонимский “вспоминает“ более хитро. С одной стороны, последние слова лекции излагаются так: “Соловьёв говорил медленно, отчеканивая отдельные слова и фразы, с короткими паузами, во время которых он стоял неподвижно, опустив свои удивительные глаза с длинными ресницами ... Царь может их простить, сказал он с ударением на слове “может“, и после недолгой остановки, продолжал, возвысив голос: “Царь ДОЛЖЕН их простить“. С другой стороны, эту совершенно неправдоподобную мелодраматическую стилизацию Слонимский смягчает, прямо обвиняя других очевидцев во лжи. По Слонимскому оказывается, что никаких “воплей“ не было, что Соловьёва не “обносили“ и не “качали“. 5. Сам Соловьёв так излагает произошедшее в своей объяснительной записке к петербургскому градоначальнику Баранову: “Заключение моей лекции было приблизительно следующее: “Решение этого дела не от нас зависит, и не нам судить царей. Но мы (общество) должны сказать себе и громко заявить, что мы стоим под знаменем Христовым и служим единому Богу - Богу любви...“ Из 800 слушателей, разумеется, многие могли неверно понять и криво перетолковать мои слова“. Вот КРИВО перетолковали. А надо было перетолковать ПРЯМО. Или вот поняли НЕВЕРНО. А надо было понять ВЕРНО. А был ли мальчик-то? Врёт. Сам врёт, и все врут. Вокруг Соловьёва образовалось поле лжи. (Почему все воспоминания о Розанове сопоставимы?) Вы вчитайтесь в эти “воспоминания“. Это же нехороший, безнадёжно испорченный народ, народ, для которого самого понятия “правды“, “факта“ просто не существует. “Что хочу, то и ворочу“. Лепят “от фонаря“ что попало. Фу, стыдно, неприлично. Когда читаешь, уши горят от стыда за этих людей. В чём дело? Что случилось? Откуда это? Ну понятно, нужно было создать “мнение“, давление на правительство. Это ясно. Раздули до истерики, как и дело с Засулич. Это хорошая, добротная работа по симуляции общественного мнения, якобы спонтанных “здравиц“ и “гневных криков“, многоэтажных аплодисментов и ледяного молчания. Всё это заунывное русское комедиантство, нашедшее своё логическое завершение в безнадёжной злобе и безнадёжной инсценированности московских процессов. Всё это верно, но тут штришок: конфетно-коробочная эстетика отечественного “романтизма“. Н.Никифоров посещает Соловьёва на следующий день после лекции: “При взгляде на него, я невольно отшатнулся - до такой степени было страдальческим выражение его лица. Особенно поразила меня небольшая прядка седых волос спереди. Она явилась в эту ночь. Стол был завален цветами, и Соловьёв писал письмо царю“. Перебарщивали. Постоянно перебарщивали. Это не простая ложь, хитрость, это ложь вдохновенная, хоть и по первоначальному толчку-заданию, но вполне искренняя, с “художеством“, с хлестаковским бессмысленным размахом. Совсем не по заказу. И Соловьёв удивительно соответствовал этой русской завитушечности. Он чувствовал кисельность русской реальности. Её расслабленность, сладкую, неприличную, даже непомышляющую о каком-либо отпоре. Вот встать, крикнуть: “Да по-олно! полно вам ВРАТЬ!!!“ Нет, Хлестаков разбухает в киселе, куражится, а все только увертливо крутятся вокруг, подхватывают любую ложь на лету, только бы не упала, не разбилась. Как это Соловьев чувствовал! как чувствовал! Это тоже “русский из русских“. В Германии или Англии этого ЖУЛИКА враз бы приструнили. А в родном отечестве он мог вести себя совсем нагло. И все удавалось. Поэтому Мочульский совершенно прав, когда говорит: “Соловьёв осуществил свою личность, завещал нам свою трагически-высокую жизнь, свою неразгаданную тайну. И сила, которой он загипнотизировал несколько поколений, исходила не столько из его писаний, сколько из него самого. В нём было загадочное обаяние, его окружала романтическая легенда; люди влюблялись в него с первого взгляда и покорялись ему на всю жизнь. Соловьёв стал знаменем, за которым шли, образом, который на пороге символизма сиял “золотом в лазури“. Он был не философом определённой школы, а Философом с большой буквы - и таким он останется для России навсегда“. Женственный истеризм и предательство русской мысли навечно были актуализированы в личности Соловьёва. Он необыкновенно усилил эти качества языка, всегда “шел навстречу“. На свете дивные бывают приключенья! В его лета с ума спрыгнул! Чай, пил не по летам. - О! верно... - Без сомненья. - Шампанское стаканами тянул. - Бутылками-с, и пребольшими. - Нет-с, бочками сороковыми. Соловьёв орал в русский язык. А язык аукался в Соловьёва. Взаимное орание становилось по ступенькам все громче и громче. А по сути - ДВОЙНАЯ ПРОВОКАЦИЯ. Мартов в своих мемуарах вспоминал: “Струве удалось познакомиться в корректуре со статьей Владимира Соловьёва ... под заглавием “Наш грех и наша обязанность“... В ней автор изображает голод (начала 90-х годов - О.) историческим наказанием за поведение русского общества в течение последнего десятилетия, причём, говоря об эпохе начала 80-х годов, характеризует позицию общества, как рукоплескание “бессмысленным злодеяниям“. Такое выступление прогрессивного философа-публициста против самой славной страницы русской истории, против эпохи террора, должно быть заклеймено студенчеством. Струве, волнуясь и заикаясь говорил о подвиге Желябова и Перовской и призывал нас сказать Вл.Соловьёву прямо, что мы считаем себя продолжателями их дела, и что то, что он называет бессмысленными злодеяниями, мы считаем “подвигами“. Эта мысль и была выражена в протесте, который он нам предлагал подписать, чтобы от имени передового студенчества вручить Соловьеву... Финал нашей манифестации был комичен. Струве довёл дело до конца, и вместе с делегацией прочёл протест Вл.Соловьёву. Каково же было изумление, когда философ заявил, что протест основан на недоразумении, ибо, говоря о “бессмысленных злодеяниях“, которым общество рукоплескало 10 лет назад, он имел в виду отнюдь не террористические меры, а еврейские погромы 1881 -1882 гг. Именно наказанием за российскую дикость, выразившуюся в погромах, он и считает голод, явившийся следствием культурной отсталости деревни“. В этом эпизоде весь Соловьев. “А вы как думаете?“ - “А как надо?“ [БТ, №403]

Заодно давайте уж и вот это: ... Здесь следует обратиться к личности основателя идеи “русской религиозной философии“ - Владимира Соловьева. Соловьев один в скрытом виде соединял в себе всю будущую “философскую общественность“ России. В его парадоксальной фигуре все это сочеталось и еще вмещалось. По своей жизненной задаче он был гораздо выше всех авторов “Вех“, вместе взятых. Соловьев давал потенциальную возможность на русской почве индивидуалистической интеллектуальной культуре, пытался нащупать способ существования автономной русской личности. Но гениальной задаче, которую перед этим человеком поставила история, он дал если не бездарное, то посредственное, истерическое выполнение. [...]. Если бы последователи Соловьева увидели в его судьбе жизненную драму русской индивидуальности, то есть собственную жизненную ситуацию, к тому же в отличие от его судьбы еще не проигранную до конца, тогда ирония Соловьева нашла бы свой стиль и оправдание - как ирония личности по отношению к личине русского общества. [..] Соловьев дал аксиоматизацию русской философии, “очертил круг проблем“. Кривые аксиомы Соловьева являются следствием изначальной двусмысленности, даже комизма исходного состояния русского сознания. Он предпринял героическую попытку сохранить элемент наивности, естественности хода мысли, что для метафизики есть условие хотя и недостаточное, но необходимое. Как ни парадоксально, заметный у Соловьева оттенок неуважения к интеллигентному читателю обусловливался тем, что он просто не продумал фиктивности стоящей перед ним задачи. Собственно, он находился перед выбором “идеология или философия“ и все же выбрал последнее. В противном случае он бы сказал ПРЯМО: “Наша задача - адаптация православия к современной европейской культуре, сделаем это сознательно и “свысока“, по крайней мере с некоторой дозой лицемерия“ (которое у него по отношению к христианству БЫЛО). Тогда бы его учение свелось к канцелярской “бумаге“ примерно следующего содержания: “Учитывая, что до сих пор основная масса русского населения находится на крайне низком уровне культуры, с целью дальнейшего распространения просвещения и одновременно сохранения национальной самобытности следует, при сознательном ограничении критики православия, в то же время разработать формы индивидуальной жизни образованных классов внутри восточного христианства. В Москве и Санкт-Петербурге необходимо организовать полуофициальные собрания для вовлечения в культурную религиозную жизнь интеллигентной молодежи, как дворянской, так и разночинской. Кроме того, необходимо открыть сословию священников доступ в университеты, учредить правительственные стипендии для развитых священнослужителей и принять тому подобные меры попечительного благопоспешествования устроению русской православной церкви“. Вместо этого Соловьев поставил вопрос о создании “Третьего Завета“ и великом объединении православия с католичеством, протестантизмом и иудаизмом. Речь пошла о построении всемирной теократической империи, о “Философии всеединства“, завершающей историю мировой философии, и т.д. Просто удачная попытка модернизации православия уже бы обессмертила имя Соловьева и, может быть, спасла в XX в. от насильственной смерти десятки миллионов людей. Но Соловьеву, в сущности так и оставшемуся ребенком, создание противочумной сыворотки казалось чем-то слишком частным и скучным. В результате к началу века православие в России потерпело крах. Ситуация была гораздо хуже ситуации накануне Французской революции. Тогда образованные классы потешались над католицизмом вслед за высмеивающим его Вольтером. Православие накануне русской революции высмеивать не надо было (и никто этим действительно не занимался) по той простой причине, что оно было гомерически смешно само по себе. Д.Е. Галковский http://www.russ.ru/antolog/inoe/galkov.htm --------------------------------------------------------- Пускай другие пока поотдуваются, а я попозже всё сразу и откомментирую :) Засим беру отпуск от форума на недельку за свой счёт.

Помещаю ещё две выдержки из “Бесконечного тупика“: ““Несомненно, что он [Соловьёв] себя считал и чувствовал выше всех окружающих людей, выше России и Церкви“ (В.Розанов) Или Розанов сказал о Соловьеве уже совсем прямо: “Пошлое – побежавшее по улицам прозвище его “Антихристом“, “красивым брюнетом – Антихристом“, не так пошло ... Мне брезжится, что тут есть настоящая НОУМЕНАЛЬНАЯ истина, настоящая отгадка дела: в Соловьёва попал (при рождении, в начатии) какой-то осколочек настоящего “противника Христа“, не “пострадавшего за человека“, не “пришедшего грешные спасти“, а вот готового всё человечество принести в жертву себе, всеми народами, всеми церквами “поиграть как шашечками“ для великолепного фейерверка, в бенгальских огнях которого высветилось бы “одно МОЁ лицо“, единственно МОЁ и до скончания веков моё, моё“. Но не попал ли “осколочек Антихриста“ в душу каждого русского? Не есть ли мечта и тайное желание его стать “Великим Магистром“ и “поиграть в шашечки“? Ведь природа русского артистическая, Розанов об этом писал. И Розанов же писал о “нечеловеческой природе актёра“: “Актёр – страшный человек, страшное существо. Актёра никто не знает, и он сам себя не знает ... и почти хочется сказать: когда Бог сотворял человека, то ненавидящий и смеявшийся над Ним дьявол в одном месте “массы“, из которой Бог лепил Своё “подобие и образ“, ткнул пальцем, оставил дыру, не заполненную ничем. А Бог, не заметив, замешал и эту “дыру“ в состав человека, и вот из неё и от неё в человечестве и получились “актёры“, “пустые человеки“, которым нужно, до ада и нетерпения, в кого- нибудь “воплощаться“, “быть кем-то“, древним, новым, Иваном Ивановичем, Агамемноном, но ни в коем случае НЕ СОБОЙ, НЕ ПРЕЖНИМ, НЕ УРОЖДЁННЫМ ... У НАСТОЯЩЕГО актера искусство убило всё ... И у других “талантов“ или “призваний“ искусство и наука отнимают многое, поглощают многое; но, в сущности, поглощают только досуг, ум, мысль. У актёра же, ужасно выговорить, – поглощено само ЛИЦО, ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ. У него “искусством отнята душа, и вне искусства он... без души!“ “ [БТ, №768] “У Соловьёва не было “оговорочности“. И в этом тоже его нерусскость. Он всё лез в “гнездо“, набивался в родственники к русскому народу. Вазелиново протискивался к самому святому – к церкви. Лез в Сергиеву лавру, в Оптину, лез к попам, лез с полемикой, ратовал за “истинное“ православие. И ни разу в голове его не мелькнуло воспоминание о выкинутых, осквернённых им иконах. Почему Розанов конечно был искренне верующим (несмотря ни на что)? Да уже потому, что он однажды пришёл в церковь и вдруг подумал: а зачем я сюда пришёл? прочь, прочь отсюда! И с маленькой дочкой за ручку буквально выбежал из храма. Соловьёв даже помыслить не мог о таком. (То же, кстати, но уже совсем в глупом виде, у Бердяева, этой карикатуры на Соловьёва.) - Это у вас церковь такая, да? А вы что здесь, эта, молитесь? Интер-ресненько! Та-ак, зайдём. Это вот я знаю, иконы называются. А молитесь вы неправильно. Переводик подгулял. Надо с древнееврейского вот как. Ну, пош-шла, дурища, ишь, на проходе встала. Ага. Тээк-с. Ну-ну, ничего церквушка. Только убрать. Я видел у католиков в загранпоездке – у них шикарнее. Значит, все церкви взорвать, а на их месте католические храмы быстренько сделать. Таких господ... выводят.“ [БТ, №590]

В общем, согласен. Подробнее напишу попозже. Роман.

Я очень люблю “Бесконечный тупик“. На мой взгляд, это лучшее, что было написано на русском языке за последние десять лет. Соловьев у Галковского, на мой взгляд, это карикатура, переросшая сама себя и ставшая изображением бесовщины. Кажется так же начинались “Бесы“ у Достоевского, задуманные как обличительная карикатура. Олег. Вообще, с “Бесами“ здесь много общего. Олег.

Вот и обещанный разбор. Извиняюсь за задержку и ссылаюсь на крайнюю занятость :) Оговорюсь сразу, я не собираюсь писать очередную рецензию на Тупик. И без меня было сказано много, и к тому же автор относится к тем писателям, для которых любой критический отзыв, вообще любое внимание - хлеб насущный. Я лишь хочу хорошенько пояснить пару своих тезисов, высказанных в ранней теме “Бердяев“ (правильнее было назвать, компромат на Бердяева и иже с ним). Первый тезис - Дмитрий Евгеньевич Галковский - литературный хулиган. Второй - “Тупик“ есть сатанинский, антихристианский аналог “Опавших Листьев“ Розанова. --------------------------------------------------------------------------- Вступление Разбираться в творчестве Галковского крайне неудобно по нескольким причинам. Причина первая - невозможность отделить его основной текст от его личности. Тупик - бесконечно личное произведение. Вся данность истории и культуры в Тупике отчётливо преломляется или фильтруется через Галковское “Я“. Поэтому взявшись за труд разбора Тупика необходимо ознакомиться с биографией его создателя. http://www.russ.ru/antolog/inoe/galkov_o.htm Казалось бы такой биографии автора вполне достаточно, чтобы сдать Тупик в утиль. Мало ли в Московских спальных кварталах непризнанных гениев, отсидевших в псхушке. Ан нет. Прочтя пару фраз, читаешь дальше. Прочтя несколько страниц, убеждаешься что перед тобой талантливый писатель, с оригинальным даром переживания и наблюдения, занимательным параноидально-критическим подходом к осмыслению действительности, к тому же предлагающий новую форму литературы для нового времени. Гипертекст - это своего рода карта мозга автора, в которой переходы от трагических детских впечатлений к истории российской философской мысли естественны и гармоничны в общем контексте биографии автора, и одновременно гипертекст Тупика - понятный каждому знакомому с интернетом человеку язык ссылок, гениально угаданный и применённый гораздо раньше, чем сам автор ознакомился с HTML. Если читатель подходит к Тупику именно как к произведению индивидуалистическому, как к автопортрету или индивидуальному авторскому мифу и не пытается отождествиться с полубезумным, измученным лирическим героем Тупика - этим произведением вполне можно насладиться, как можно наслаждаться ярким и своеобычным творчеством сумасшедших художников. У Тупика можно и нужно поучиться композиции интернет-литераторам будущего. Если бы тут поставить точку, начальная неловкость преодолена. Можно признать, что Галковский - интереснейший самобытный писатель, несомненно уже внесший вклад в культуру и посочувствовать его нелёгкой литературной судьбе и личной неустроенности. Наверное, так и сделал бы читатель западный, если бы он вдруг проникся сочувствием к российским литераторам и к российской действительности в целом. Ну а если попробовать, как сделал это автор данной темы, всё таки принять Тупик как источник информации, озаботиться по преимуществу содержательной его частью. Такая вот закавыка - российские читатели ведь до сих пор принимают любую книгу как Источник Знаний вообще. (“Любите книгу - источник знаний“ было выгравировано изнутри черепной коробки у каждого советского школьника). Вот тут-то и начинается большая неловкость номер два, неловкость до конца непреодолимая. Если принять Тупик как произведение безличное, как источник информации, как руководство к действию, как цитатник или справочник, мы попадаем в тяжёлое положение. Делать этого нельзя, по уже упомянутой причине - произведение это глубоко личное, своего рода мемуар или скорее карта мозга Галковского. ( ... является продуктом кропотливой обработки личных дневников Г., которые он вел с 17 лет. Г. надеялся, что книгу удастся опубликовать на Западе, и тогда он сможет эмигрировать из СССР. ) Чтобы сделать полноценный разбор информативной части Тупика, нужно перейти на поле игры Галковского, начать во многом думать по тем схемам, которые предлагает автор, идти по его связкам имён, событий, явлений. Думание же по чужим схемам, особенно схемам не то гениального, не то свихнутого мозга - гораздо более неловкое занятие, чем ношение чужих сапог с кривой ноги. Если же разъять Тупик на отдельные фактоиды, сведения, то теряется суть книги вообще. Положение у нас почти безнадёжное. Попробуем, помолясь, разобраться хотя бы в чём - то. Для этого разбора мы привлечём некоторые статьи Галковского поздних лет. (продолжение следует)

Тезис номер один. Галковский, как литературный хулиган. Я не хочу разбирать все аспекты хулиганства в “Тупике“, ограничусь одним - хулиганские выходки на могиле Вл.С. Соловьёва. Хулиганство разнообразно, но суть его неплохо передаётся словами персонажа детского мультика: “Хорошими делами прославиться нельзя“. Действительно, созидательная работа, положительный труд любого рода на высоком уровне требует немалого времени, сил и главное - солидной подготовки. Хулиганская, не несущая никакой созидательной нагрузки выходка не требует ни того, ни другого, ни третьего. До тех пор, пока у публики не выработался иммунитет против хулиганов, хулиган способен без особых затрат энергии хотя бы ненадолго оказаться в центре внимания. Разбив фонарь, можно наделать гораздо больше шуму, нежели поставив фонарный столб, а если разбить фонари во всём городе, можно угодить на передовицы газет. Вот и высказывания Галковского о Соловьёве в “Тупике“ смахивают на лихую стрельбу по фонарям из рогатки во имя газетной славы. Вл. Соловьёв - признанное светило российской философии. Кем признанное? Да как раз теми, кого Галковский в “Тупике“ записывает якобы к себе в сторонники. Включая и ложно восхваляемого им Розанова, и Лосева, из чьего философского гнезда выпорхнул сам Галковский. Не говоря уже, что Соловьёв породил целую плеяду блестящих имён в русской религиозно-философской мысли, дал общее направление, плодотворное и сильное, предложил подлинную альтернативу набиравшим тогда силу марксизму и позитивизму. Что делает Галковский? Он воображает, что можно самоутвердиться в философии, ничего не утверждая, ничего не преумножая. Не взбираясь на плечи гигантов, но пуляя гигантам в глаз. Приёмчики “пуляния“ Галковского не новы, ново их сочетание и виртуозность использования. Галковский отлично усвоил все недостойные приёмы литературной критики советских лет и ввёл несколько новых. Но по отношению к памяти Вл. Соловьёва пассажи из “Тупика“ - это совсем не критика, это именно хулиганство. Во-первых, Галковский в типично советском духе смешивает философское учение Вл. Соловьёва с личностью самого Соловьёва, как здесь: ... про Соловьёва] пишут: да, путаются рационализм и мистика, но в основе-то лежит первичная мистическая интуиция . Но в чем она конкретно выражалась? ... И тут И Галковский переходит к слезам Соловьёва. Где имение, а где вода... Это конечно знакомо, это по-советски, от разбора творчества писателя перейти к обсуждению его морального облика. Вместо разбора мистической интуиции “Оправдания Добра“ и “Смысла Любви“ (думать надо!!! а ведь невмоготу!!!) заговорить о том, как их автор выглядел и как он себя вёл. Но и тут Галковский не находит ровным счётом ничего. О личности Соловьёва много написано друзьями Владимира Сергеевича - Лопатиным, князем Евгением Трубецким (например, см. . Н. Трубецкой. Миросозерцание В. С. Соловьева. М. Московский философский фонд, “Медиум“. 1995). Позднее, в советское время, о Соловьёва немало писал А.Ф. Лосев. Все воспоминания и обширные Лосевские статьи сходятся в одном - Соловьёв был чистейший, искреннейший, возвышенно настроенный, добродушный, и вместе с тем - глубоко учёный, необыкновенно эрудированный человек. Лосев пишет о его детской непрактичности, о готовности пожертвовать последнюю одежду. О том, как Соловьёв имел необыкновенно высокий строй мысли, и вместе с тем умел пошутить и ценил юмор. Галковский всё это принимает к сведению (нельзя вообразить, что он не читал ни Трубецкого, ни Лосева) и умышленно перевирает, добавляет несуществующие подробности, например, о непристойном характере шуток Соловьёва (у биографов этого просто нет). Галковский “смело“ забывает всё безусловно положительное, а это 99% сказанного о Соловьёве современниками. Например, об абсолютной бескорыстности Соловьёва, о “непрестижности“, например, нежелании занимать профессорский пост в университете (а это был честно заработанный пост), о всегдашнем желании помочь, даже малознакомым людям, о том, как Соловьёв жертвовал временем и здоровьем, устраивая чужие дела, о том, как он просто раздавал свои деньги и вещи, никогда не ожидая возврата. Всё это Галковскому просто в голову не влезает, в сердце не умещается. Иногда Галковский часто начинает измышлять на ровном месте. Например - поездка в Болгарию, на театр военных действий и последующее возвращение. Об этом эпизоде никаких ясный сведений нет, можно предположить что угодно. Галковский высасывает из пальца “предательство родины“ при том, что Соловьёв в армии никаким боком не состоял. Это сошло бы с рук бульварному романисту, но Галковский претендует на роль “трагического рационалиста“. Не проходит, однако. В “анализе“ знаменитого выступления Соловьёва с искренней просьбой о помиловании цареубиц Галковский просто путается и противоречит самому себе. Галковскому хочется, чтобы никаких христианских мотивов это выступление не имело, а все свидетели и сам Соловьёв ясно и недвусмысленно говорят о том, что Соловьёв выступал именно с позиции христианского всепрощения. Соловьёв верил в христианские основы государственности, для Галковского это - пустой звук. Иногда Галковский прибегает к умолчанию исторического контекста личности Соловьёва, как если бы Соловьёв - наш современник и вести себя должен, как средний воспитанник московской средней школы. Соловьёв иногда плакал, о случаях слёз у него действительно написано у Трубецкого. Галковскому этого конечно же мало. Галковский лепит дальше: “слёзы в три ручья“. Да не было трёх ручьёв, не было и одного ручья. Соловьёв вообще плакал не чаще, чем было допустимо в образованных слоях общества прошлого века. Ни один биограф специально не останавливается на слезах Соловьёва, все его публичные эмоциональные всплески были в порядке вещей, в рамках приличий. Тогда вообще было приемлемым для мужчин - плакать, а при встрече целоваться, и всякие публичные проявления эмоций не вызывали изумления. Но Галковский, увидав два-три свидетельства эмоциональных слёз у Соловьёва, раздувает этот штрих и уснащает вымышленными деталями, клеит ярлыки “шарлатан“, “технология власти“, сравнивает с какой-то стати с Горьким. А потом Галковский вытаскивает листочек “истерическая психопатия“ из собственной истории болезни и пытается приклеить этот листочек к Соловьёву. Однако, довольно нудно и скучно разбирать “Тупик“ Галковского так, как нечто вполне серьёзное :)

Перейдём теперь на поле игры Галковского и примем на пять минут его правила игры. Если бы в любой стране мира никому неизвестный выскочка, изгнанный из университета литератор стал бы доказывать, скажем, что Шеллинг или Кьеркегор - никому не нужный пошляк, агент мирового сионизма, алкоголик, трус и растленный тип, от него отвернулись бы брезгливо. И всё. Даже, образно говоря, морду в печати бить не стали бы. Вежливенько вернули рукопись - и без комментариев. Полез бы доказывать свою гениальность, книжечки на интернете печатать - что ж, есть подпольная культура, для патлатых, с кольцами в носах. Печатайся да сиди на пособии по безработице, если ни на что больше не способен. И читать тебя будут такие же, как ты. Читать, в рукописях, попыхивая самокруткой из анаши, похваливать. Порыпался бы наш писатель, да и побежал бы в кафе тарелки мыть. И всё потому, что в приличной стране, трус ли Шеллинг, герой ли - никого не волнует. И Кьеркегор, и Витгенштейн имеют место в западной культуре независимо от количества любовниц или формы своего носа. Они это место заработали, и Владимир Соловьёв заработал, а начинающий писатель Галковский - пытается уворовать. По-русски так, нагло. Книжицу из детских дневников состряпал, дальше работать неохота, а претензии вселенского масштаба. В конце концов, Галковский рассчитывает, что с ним будут по-доброму, так, как принято в приличном обществе по отношению к приличным людям. Разбирать его критически, вчитываться во фразы, вдумываться в завитки букв. Так избалованный ребёнок уверен, что дальше угла его не поставят. А ведь он сам показывает как надо с ним. Так же, как он предлагает СМИ прошлого века расправится с Соловьёвым в прошлом веке (цитирую по памяти). “... а надо было - похвалить: Великолепный пророческий семитский профиль Соловьёва. Если докажет, что не еврей: Антисемитская выходка Соловьёва.“ Вот и напишем: Все мы можем полюбоваться на мощный покатый лоб и толстый семитский нос потомка древнего иудейского рода Галковского. Если докажет, что не еврей - Широкие скулы и дегеративный подбородок азиатского дикаря Галковского. Впрочем, такой вид критики наш писатель тоже предусмотрел в своём Тупике. :) Тогда скажем - очередной срыв дегенерата и клинического психа Галковского (история болезни прилагается). Докажет, что излечился уже после той памятной отсидки - непростительная выходка хулигана Галковского, канающего под придурка. ---------------------------------------------------------- Ладно, поигрались - и будет. Думаю, сам Галковский, получив свою долю скандальной славы, несколько одумался. На скандале далеко не уедешь. Его статья 95-го года (почти десять лет после “Тупика“), которую я процитировал в этой теме говорит о Соловьёве в значительно иных тонах. Однако тут Галковский берётся корректировать и поучать поучать Владимира Сергеевича - что тому надлежало бы сделать, “чтобы обессмертить своё имя“. Замечу, что имя Соловьёва и так уже обессмертили без помощи Галковского. Однако, интересно с каких таких позиций берётся поучать Вл. Соловьёва Д. Галковский. Об этих позициях речь пойдёт ниже. На этом разбор первого тезиса полагаю оконченным. В следующем выпуске - тезис номер два. Тупик как антихристианский аналог “Опавших Листьев“ Розанова. Сатанизм как доминирующая позиция Галковского.

//Вот и обещанный разбор. Извиняюсь за задержку и ссылаюсь на крайнюю занятость :) // --- Да ну что Вы! У меня и у самого времени бывает очень мало --- Вы отвечаете достаточно быстро. Надеюсь, что не будете на меня в обиде, что я отвечу не сразу: заглядывайте сюда время от времени. Напомню сейчас, что Вы (в теме “Бердяев“) привели пример “хулиганства Галковского“: что даже в цитатах из Розанова про Христа ничего не говорится. В ответ я привёл (там же) три отрывка из “БТ“, где Галковский цитирует Розанова, когда последний высказывается о Боге и вере. Считаете ли Вы по-прежнему, что эти отрывки никакого отношения к христианству не имеют? Моё мнение: Розанов у Галковского представлен глубоко верующим христианином. (см. указанные отрывки) Роман

>Моё мнение: Розанов у Галковского представлен глубоко верующим христианином. (см. указанные отрывки) В том-то и дело, уважаемый Роман, у Галковского не истинные люди изображены, а карикатуры, увиденные через его внутреннюю грязь, сниженные до уровня цинизма самого Галковского, ведь высокие натуры цинику просто понять недоступно. Это “Маски“ какие-то, или как там у вас это называется, “Куклы“? В. Розанов не был “глубоко верующим христианином“, его религиозные взгляды куда сложней.

Хулиганство Галковского отнюдь не в том, что он у Розанова Христа не замечает. Это, я полагаю, проявление общей антихристианской позиции Галковского. О приведённых Вами цитатах из Розанова с упоминанием Бога я отлично помню. Подробнее отвечу на это Ваше замечание в следующем, финальном подробном разборе “двух тезисов о Тупике“, а пока ограничусь замечанием, что христианства и в этих отрывках в помине нету. Не всякое поминание Бога свидетельствует о христианстве. В данных отрывках в контексте Тупика эти редкие поминания - лишь эхо некоей смутной религии Бога-Отца. О Христе, о Боге воплощённом, распятом во искупление наших грехов и воскресшем, там действительрно НИЧЕГО нет. Весь Тупик - свидетельство отсутствия не только христианства как религии, но и начальной интуиции о человечности Бога, о Его сострадании и любви к человеку.

Исправление. Меня тут поправили - у Лосева действительно есть упоминание, что Вл. С. Соловьёв в юности, бывало, шутил так, что мать и сестра просили “не при мне“. Замечу только, что это, что в другом месте Лосев говорит о том, что дед Владимира Сергеевича, Михаил, кстати священник, был любителем всяческой юмористики и Вл. С. перенял эту черту от своего деда. Вполне можно себе представить, какого рода “духовный“ анекдотец мог рассказать под настроение священник-дедушка и затем повторить смешливый внук. Можно представить себе, что мать семейства могла покраснеть от такого анекдота. Следует вспомнить также, что дворянское общество того времени выросло на французской и английской куртуазной литературе и “Орлеанскую Деву“ знало с нежных лет. Причём мужская часть общества всё ещё опережала женскую по свободе нравов и языка. Однако из этого контекста никак не следует любви или даже склонности Вл. С. Соловьёва непристойным шуткам, которую выводит Галковский. Впрочем, источник этих выводов уже понятен - мутный фонтан духа самого Галковского.

//Тупик - свидетельство отсутствия ... христианства как религии// --- Действительно, в “БТ“ встречаются места, вызывающие у меня несогласие. Например, когда Галковский противопоставляет христианство Гоголя масонству и атеизму Пушкина. Уж Пушкин-то был кем угодно, только не атеистом, а насчёт того, каким христианином был Гоголь --- есть много вопросов... [своё мнение о религиозности Пушкина я изложил в темах “Пушкин и православие“(№1111), “Ай да Пушкин!“, а насчёт Гоголя у меня нет какого-то сформировавшегося мнения]

Игорь, на самом деле философия Галковского гораздо сложней и содержательней, чем Вы пытаетесь это представить. Чтобы критика в его адрес была более серьёзной и не била мимо цели, нужно учитывать оговорочность, присущую “БТ“. В подтверждение этих слов, я прокомментирую две Ваших фразы: //Иногда Галковский прибегает к умолчанию исторического контекста личности Соловьёва, как если бы Соловьёв - наш современник и вести себя должен, как средний воспитанник московской средней школы. Соловьёв иногда плакал, о случаях слёз у него действительно написано у Трубецкого. Галковскому этого конечно же мало. Галковский лепит дальше: “слёзы в три ручья“. Да не было трёх ручьёв, не было и одного ручья. Соловьёв вообще плакал не чаще, чем было допустимо в образованных слоях общества прошлого века. Ни один биограф специально не останавливается на слезах Соловьёва, все его публичные эмоциональные всплески были в порядке вещей, в рамках приличий. Тогда вообще было приемлемым для мужчин - плакать, а при встрече целоваться, и всякие публичные проявления эмоций не вызывали изумления. // О том, что в прошлом веке мужчины не стеснялись плакать при людях, я узнал именно читая “БТ“ (хотя смотреть на его писания как на источник знаний, кончно, нельзя --- здесь Вы правы). И я согласен с Галковским (не помню точную ссылку) в том, что в этом отношении современное общество проигрывает дореволюционному. Что касается Соловьёва, здесь Галковский [БТ, №403] (в диалоге с самим собой) выражает сомнение в искренности его слёз. А в другом месте смотрит на такую неискренность Соловьёва уже несколько по-другому (т.е. оправдывает её) [БТ, №470]. //Но Галковский, увидав два-три свидетельства эмоциональных слёз у Соловьёва, раздувает этот штрих и уснащает вымышленными деталями, клеит ярлыки “шарлатан“, “технология власти“, сравнивает с какой-то стати с Горьким. А потом Галковский вытаскивает листочек “истерическая психопатия“ из собственной истории болезни и пытается приклеить этот листочек к Соловьёву. // Да не ярлыки это конечно же, а сравнивать с Горьким --- почему нельзя? А вот “из собственной истории болезни“ :-) Галковский вытаскивает совсем другой листочек: “Почему я ненавижу Соловьёва? А ведь ненавижу, это ясно. Ну что это: бесит смех его, манера шутить. Какая уж тут философия. Очевидно, дело в биологической полярности. Кто я ... ? Конечно, шизоид: 'Больше всего шизоидов характеризуют следующие особенности: аутистическая оторванность от внешнего, реального мира, отсутствие внутреннего единства и последовательности во всей сумме психики и причудливая парадоксальность эмоциональной жизни и поведения. Они обыкновенно импонируют (исходя из собственного опыта замечу, что так же обыкновенно они раздражают - О.), как люди странные и непонятные, от которых не знаешь, чего ждать. Уже самая манера держать себя, движения, жесты шизоидов нередко производят впечатление большого своеобразия. Общей чертой моторики шизоидов на-до считать отсутствие естественности, гармоничности и эластичности. Обыкно-венно они обращают на себя внимание тугоподвижностью и угловатостью дви-жений, отсутствием плавных и постепенных переходов между ними, причём у одних, кроме того, бросается в глаза манерность и вычурность, у других -- стремление к стилизации и, наконец, у третьих -- просто крайнее однообразие и скудность движений ... Их эмоциональная жизнь вообще имеет очень сложнее строение; аффективные разряды протекают у них не по наиболее обычным и естественным путям, а должны преодолевать целый ряд внутренних противодействий, причём самые простые душевные движения, вступая в чрезвычайно запутанные и причудливые ассоциативные сочетания со следами прежних переживаний, могут подвергнуться совершенно непонятным на первый взгляд превращениям. Благодаря этому шизоид, будучи отчуждён от действительности, в то же время находится в постоянном и непримиримом внутреннем конфликте с самим собой. Может быть, это и служит причиной того, что непрерывно накапливающееся от времени до времени находит себе исход в совершенно неожиданных аффективных разрядах ... Сквозь очки своих схем шизоид обыкновенно и смотрит на действительность. Последняя скорее доставляет ему иллюстрации для уже готовых выводов, чем материал для их построения. То, что не соответствует его представлениям о ней, он вообще обыкновенно игнорирует. Несогласие с очевидностью редко смущает шизоида, и он без всякого смущения называет чёрное белым, если только этого будут требовать его схемы. Для него типична фраза Гегеля, сказанная последним в ответ на указание несоответствия некоторых его теорий с действительностью: `Тем хуже для действительности`'. Оговорюсь. Почти классическая шизоидная психопатия была у меня осложнена в юности довольно сильной депрессией (с 17 до 22 лет примерно), вызванной прежде всего внешними обстоятельствами. Сейчас же постепенно шизоидная психопатия дополняется некоторыми чертами параноидального типа (прежде всего, захваченность сверхценной идеей собственной исключительности). На первом этапе моторика была скорее третьего типа (скованность). В обычном состоянии - “стилизация“. А в будущем, видимо, разовьётся 'манерность и вычурность'. “ [БТ, №470] Тут даже не “листочек“, а целая “история болезни“ :-) Роман