Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Детские игры “Мой отец - военный человек, старообрядец, сын купцов саратовских, у которых были свои торговые ряды на нижегородской ярмарке. Мой отец служил в Белоруссии на военной службе и прослужил там 17 лет. Он съездил на Волгу, женился, привез себе жену, Евдокию Яковлевну и она родила ему меня. Потом она умерла1, и отец мой женился на белоруске, очень доброй девушке. Очень красивой, как крымская розочка. Ему было тогда, кажется, около сорока. Отец мой крестился по-старообрядчески. Он не принимал православия. Но меня крестил уже в православной церкви протоиерей Пигулевский, 161-го Александропольского полка, 7-я рота. Так я и воспитывался в роте. И когда отец женился на белоруске, которую он очень любил, и она его любила и ревновала, я все время жил в роте. Я - сын роты, сын солдат.2 С рук на руки, с рук на руки, Ванюшка да Ванюшка, да Ваня, да Ваня. И все офицеры меня знали. И командир полка меня знал и подарки мне всегда привозил в роту, когда приезжал посещать таковую3”. Еще четырехлетним ребенком будущий Митрополит полюбил Божественную службу и с детской любознательностью вникал в детали церковного богослужения. Характерен рассказанный им такой случай: “Праздник Архангела Михаила. Отец мой идет к обедне в Могилевский Кафедральный Собор. По-видимому, это было не в воскресенье, людей было не битком. Мне было 4 года. Бархатные штанишки, сапожки гармошкой, кашемировая розовая рубашка и большая шляпа-бриль с бантом сзади. Хотя ноябрь, но в Могилеве в ноябре еще тепло. Вот идет обедня, вот Великий Вход прошел, быстро закрыли двери алтаря и задернули розовую катапетасму. Я быстренько поднялся на солею и на коленях под двери стал смотреть, что в алтаре делается. Отец быстро подошел, схватил меня: “Ивашка, Ивашка, Иванко, Вашутка, так нельзя, так Боженька не позволит”. И все по-хорошему. А когда после молебна кафедральный протоиерей Суторский всем давал крест, то говорит моему отцу: “Михаил Наумыч, твой сын Вашутка очень рано хочет проникнуть в алтарь”. Это я помню как сейчас. Мне было 4 года”. Прошло еще 4 года и Ваня Чернов впервые попал в монастырь. Произошло это следующим образом: “Когда мой отец заканчивал 17-летнюю военную службу и по порядку должен был пойти в отставку, он перешел жить в свой дом в Могилеве на Луполове (там часть города такая). И мне пришлось с отцом перейти к мачехе. Меня, восьмилетнего, товарищи по улице свозили в архиерейскую церковь. Там в монастыре я засмотрелся: в задней части церкви кто-то стоит. Я обошел, а-а! - это человек, на нем мантия была и клобук. Тут я в монастырь влюбился навсегда. Это была моя первая любовь восьми лет. Полюбил я монашество. Домой только явился - сейчас же оделся в черную юбку со складками, судок синий на голову. И стали мы играть уже в попов и монахов”. Собирая вокруг себя уличных мальчиков, Ваня представлял с ними в детских играх все, что видел в церкви. Однако, эти игры заканчивались для него иногда весьма драматически. “Однажды, на второй день Троицы, мать и отец пошли в другой приход в гости. А я остался один дома. Четырнадцатилетний я был уже мальчик. Мы дружили с еврейскими детьми. Антагонизма не было. Когда я “служил”, то всех подряд - и своих, и их “причащал”, и всех “исповедывал” - епитрахиль свою на них клал, какая у меня была. И Земка, и Мойша, и Еська, и Роза, и Хаичка, и Груночка, и свои - Мишка, Гришка, Васька - все! Это был один приход. Я, конечно, архиерей Могилевский и Мстиславский. Юбку надевал (мамина юбка с сорока складками саккосом служила), утиральник белый - омофор. Если к осени дело шло, мы у соседки тыквы воровали, митры делали. Если зимой - судок у нас был один, синий никелированный, как раз на мою голову. Так вот, детям говорю: “Хотите в Троицу гулять на чердаке? Собирайся, народ!” Ну, некоторые на чердак сами влезли, а некоторых надо было в корзине поднять наверх, как на Афоне. Там в пропастях земных есть подвижники, которые себя в корзинах на вертушках подают. Василий Чернов и его жена Евдокия.Фото 1898 г. И началась “литургия”. Какая литургия? У нас дикири и трикири были. Свечи - в монастыре огарки воровали. И вот, когда их зажгли и подали мне, и протодиакон сказал: “Повелите!” - (мы же служили как попало, что помнили), я вышел с дикирями - трикирями (креста не имели, боялись крест иметь) и говорю: “Призри с небесе, Боже, и виждь, и посети виноград сей... десница твоя...” И в это время, когда я поднял руки “народ” осенить, веники на чердаке загорелись. Веники еще не сухие, но последние листочки уже высохли. И так огонь по всему ряду прошел - пух-пух-пух. Я перепугался, разодрал “ризы своя” и стал быстро эвакуацию делать - детей с чердака спускать. Анечка, девочка, которая часто доносила на нас матери (мы ее просили, умоляли, пугали: маме ничего не говори, мы не гуляли на чердаке в Троицу, пожара не было, я народ не осенял!) - она же маму встретила еще на дороге и все ей рассказала. И сразу били меня. Мать меня очень била. Веревку она промочила в прошлогоднем огуречном рассоле, который коровам давали для аппетита, и стала меня веревкой бить. Я вижу, что дело плохо - не возьму ли я ее с религиозной точки зрения? Я уже соображал на провокацию маленькую. На колени перед иконой встал, руки поднял. Она по рукам, по рукам. Тогда я скорее руки в штаны спрятал: “Я только народ осенил, дикирем осенил!” - “Який там народ?” - раз веревкой, раз! “Да народ же стоял - Земка, Еська стоял, стояла Нина, стоял Коля, стоял Миша, стоял Герасим, стояла Роза...” - еще хуже била меня мать. Тогда мой брат Алексей, который прокурором стал советским и которого немцы расстреляли (а тогда ему было 10 лет)4, расстегнул пуговицу, к матери подошел и объяснился: “Мама, если ты Ваню бьешь за веру, то и меня побей, я тоже верую в Бога,” - и в это время опустил штаны и показал ей заднюю часть. Тут мать остервенела, на Алексея напала. Тогда я быстро вполз под печку и стал дугой в устье печки, откуда выкатить меня кочергой мачеха не могла. В это время пришел отец и вся эта сцена закончилась. Она молчала и мы все молчали. Вероятно у меня в крови есть что-то природное, старообрядческое, что - я и сам сформулировать не могу, но что-то меня всегда клонило к церкви, к обрядам, к ризам, к судкам, горшкам, к юбкам старым, которые я на себя надевал, все изображал, что я... ну, архиерей, конечно, Могилевский. На тарандычке меня иногда везут по улице, следом дети бегут. А я сижу и народ благословляю, как владыка Питирим. А раз на кабане поехал к Бондаревым всенощную служить, но ворота у Бондаревых не открыли, а только калитку. И об косяк так ударил правое колено, что две недели я лежал. Вот служение архиерейское было мальчишки в 14 лет. Значит, такая жизнь была, совершенно другой психологии все, все, все. Как теперь я вижу - дети играют в разные игры, всегда вспоминаю себя. Как иногда крестным ходом по улице шли. Подсолнухи вырвем с корнем - это рипиды, кукурузину вырвем - жезл. Ну идем, человек 20 по улице и поем. Что мы могли петь? “Тон деспотен...” или “поя-поя-поя”, или еще что-нибудь такое. Вся ценность в том, что мы с еврейскими детьми не дрались, дружили. И они любили меня. И когда я после окончания пребывания в лагерях приехал в Могилев уже архиереем (при митрополите Питириме Минском5, который дал мне прослужить 3 службы), так вот, все эти евреи, которые были тогда детьми, а теперь стали такими же старыми, как и я, приглашали меня в гости и угощали самым вкусным и лакомым кусочком у евреев - фаршированной щукой. Там многие евреи, уцелевшие от меча Гитлера теми или иными путями, меня вспоминают. Вспоминают, как руку мне целовали, как я их благословлял, маслом помазывал. Раввин кричал на нас тогда, а мы - мы же дети, играем - kinder spielen. Это будет - дети играют. А когда еврейки приходили, матери жаловались, что я их детей помазывал вонючим маслом с лампадки, мачеха моя успокаивала: “Сарочка, Груночка, чово вы ругаете, хай дети играют, в попы, в дьяки, в раввины, в солдаты, только б не бились”. Потому что антагонизм был с евреями после 1905-го года, особенно в Белоруссии. Киндер шпилен... Вот такие детские игры”. Не смотря на некоторые шалости, допускаемые Ваней в своих детских играх, сострадание и христианская любовь к человеку, в зрелом возрасте возросшие в душе митрополита Иосифа до совершенных пределов, и ответственность за каждый совершенный им поступок, были присущи ему также с детства. И в дальнейшем он старался послужить для каждого человека, даже мало им обиженного: “Та женщина, которую мы обижали, у которой тыквы воровали - митры делали, она всегда меня проклинала: “Чтоб тебя мать на куст положила! Чтоб тебя мать на кладбище снесла!” Мы мало обращали внимания на проклятия. А когда я получил священный сан, то вот на каждой проскомидии ее поминаю за то, что мы ее обижали, за то, что она нас проклинала. Я все время, 50 лет уже тетю Домну поминаю, поминаю: Трофима, Домну, Марию-дочку... За тыквы и кабачки, которые мы воровали для игрушек”.Мальчик со свечой “Брат моего отца не захотел быть сыном нижегородского купца-старообрядца и приехал из Саратова в Могилев, где отец мой проходил сверхсрочную службу. Быстро нашел себе место курьера в гимназии, а потом уже перешел к директору на квартиру. Директор гимназии Свирелин Иван Иванович, сын Владимирского архиерея, имел генеральский чин. Так вот, дядя мой был у него сторожем. Поскольку дядя мой был у него, то я у дяди бывал. Постольку, поскольку мой сверстник Володя Свирелин был единственный сын директора и знал мою наклонность к церкви, и что я полюбил монашество (мой дядя говорил ему про меня), они пригласили меня на елку. И взявшись за руки с дворянами-детьми, разбив хлопушку и облачившись в костюм, который был в хлопушке, ходили кругом и что-то пели. Я не умел петь. И все же Володя Свирелин меня очень полюбил. Дядя испросил, чтобы я яблоки собирал в саду, чистил их и нанизывал на нитку сушить. Привлек на работу наполовину с игрой. И Володя мной заинтересовался. А потом мы с Володей подружились и стали чуточку в священников играть. Служили на гимнастической трапеции, что в саду стояла - это амвон был. А потом Володя попросил папу и священника отца Стефана Лазарева (который впоследствии был у меня секретарем в Ростове-на-Дону, когда я стал архиереем. Вот какие у Бога чудные вещи!), разрешить нам пономарить. Отец-директор сказал Лазареву: “Отец Стефан, мой сынишка с Ваней Черновым хотят пономарить, не возбраняйте им”. Тогда были сшиты два бархатных малиновых стихарика, выточены в ремесленном классе дубовые свечи и окрашены в желтый цвет под воск. Я их обвертел золотом и мы с Володей пономарили. Суббота. Всенощное бдение. Поют догматик. Делаем малый вход. Мы впереди идем с двумя свечами и батюшка идет с кадилом. Потом мы останавливаемся друг против друга. Батюшка: “Благослови святый вход”, - и кадит иконы, нас кадит, мы молча кланяемся ему, кланяемся друг другу. Все это учебной корпорации и всем нам очень нравилось. Директора сын с племянником сторожа пономарили. Черновы: Михаил Наумович, Иван Михайлович,Алексий Михайлович, Яков Михайлович. Фото 1905 г. Вот - 23 ноября - престольный праздник Александра Невского. Гимназия Александровская в честь императора Александра и церковь Александра Невского. Вот встретили архиерея, архиепископа Стефана (очень суровый был человек, очень суровый), все чин чином, протодиакон вместе с Лазаревым начали всенощную как обычно, архиерей отчитал светильничные молитвы, на вход “и ныне” мы зажигаем свои свечи, протодиакон идет с кадилом, отец Стефан идет и мы идем, как полагается, расходимся красиво, протодиакон кадит на архиерея: “Ба-са-ви преосвященнейший Владыко святый хо-о-од”. Такой был протодиакон, как сейчас помню, с низким басом. Потом он проревел: “Премудрость прости”, пошел в алтарь на Горнее место, отец Стефан поцеловал иконочку (благословлять же нельзя - архиерей) и нам поклонился. А мы ему поклонились. А у меня из-под подрясника ноги голые и цыпки. Забыл сапоги в саду! Отец Стефан побелел! Отец Стефан потерял лицо! Как он дошел до Горнего места - трудно сказать. Только на Горнем месте он поклонился архиерею и как обычно сказал: “Мир все-ем”; и только сказал “Мир всем”, протодиакон стал говорить дневной прокимен, а отец Стефан шепотом: “Василий, Василий! Ваньку немедленно вытрясти из стихаря и выбросить!” Дядя берет меня за шиворот, открывает дверь в коридор, ведет меня и из стихаря вытряхивает: “Духу твоего чтоб здесь больше не было!” “Дядя! Я сам уже увидел да поздно!” Я сам это увидел, да было поздно. Бегали же босиком в саду по траве. А постольку, поскольку я все время босиком, так у меня и цыпки были и кровь текла с ног. И это очень шокировало и директора, и Володю, и дружба вон. Навсегда дружба вон. Потом в 10-ом году я пошел в монастырь, а Володя пошел в университет. Володю после университета война застала. Он призван был в армию младшим морским офицером и от одной немецкой торпеды со всем кораблем был погружен на дно Балтийского моря... Я всю жизнь поминаю Ивана, Марию, Владимира - папу, маму и Володю. Сколько служу - поминаю их за снисхождение ко мне, за то, что они меня допускали в сад и в дом, за то, что я на елке у них был, за то, что пономарил там. Поминаю до сих пор. Как Домну поминаю, что тыквы у нее воровали. Ничего не поделаешь. Та проклинала: “Чтоб тебя мать на куст положила, чтоб тебя мать на кладбище снесла... “ Но Господь же знает, что в авансе есть, что будет в авансе. Что за эти тыквы приобрела себе того, кто по законам их поминает. Молится за них. Божественная икономия... Божественная! Бог-то проклятия не принял. Я все рос и рос больше. Я поминаю (память у меня немножко есть) человек сто каждую обедню. Это все быстро у меня идет, быстро. На проскомидии быстро, на херувимской быстро, на освящении Даров у меня время есть, покуда диакон все прокричит да походит, быстро поминаю всех. Вспоминаешь город, улицы. Город, улицы, где бывал. Сразу город берешь, Калинин берешь и калининские улицы, где бывал, где жил, у кого бывал. Кому я обязан. Кого я обязан поминать. Обязательств много. Перед многими людьми обязательства. Вот такой случай. Когда я ехал однажды из ссылки, на станции Малаши (между Котласом и Кировым есть станция Малаши) я так озяб и побежал с вагона что-нибудь купить, а там ничего нет и все закрыто. Меня увидели, такого перепуганного лагерника. Хозяйка буфета побежала к себе за дверь и оттуда принесла мне горячий-горячий кусок хлеба и яблоко... Теперь все время поминаю. Я и имя ее не знаю. Поминаю вот так: воображаю ее картинно: “Помяни, Господи”. Меня это очень у-дов-ле-тво-ря-ет. Духовно удовлетворяет. И когда уже в 32-м году мне надо было посвящаться в архиереи (сослали тогда архиепископа), отец Стефан Лазарев был в это время секретарем епархиального управления. И вот отец Стефан узнал всю мою историю, вспомнил, кто я (когда я еще Ванькой был) и: “О, Боже мой, о, Боже мой! Что же он теперь со мною сделает! Что сделает со мной владыка Иосиф! Я же его велел выбросить из алтаря 25 лет назад!” И отец Стефан говорил мне поздравление в день моего архиерейского посвящения: “Владыка, можно сказать о некоторых моментах из Вашей жизни, которые были на моих глазах?” И очень красиво изобразил: богослужение, малый вход, мальчика со свечей... Владыка Арсений в свое время говорил: “Ваня, твою благородность только Поселянин описал бы”. Цветы для Матери Божией “Когда был основан Белынический монастырь - я не знаю. Даты его основания нет даже в сборниках описания монастырей. Только это был старинный монастырь. В 16-м веке о нем было уже известно. Тогда там была Польша или Литва. В казачьих войсках, которые когда-то давно стояли в этой местности, была икона Божией Матери. И это селение, это местечко, где стояли войска, озарялось каким-то светом от иконы и поэтому называлось оно Белыничи (белые ночи, ничи - по-украински, ничка темная). И вот, в этом местечке возник монастырь. Монастырь был православный. А потом этот монастырь вместе с иконою был отнят католиками и папа Римский икону короновал (папа часто короновал иконы - это называлось прославить, квалифицировать). Папа дал ей корону и скипетр царский. А потом, когда был раздел при Екатерине и нашли невозможным нахождение костела от костела в 12 километрах (в 12-ти километрах был костел в местечке Светиновичи), то Белынический костел вместе с иконою отдали православному ведомству. Икона так и осталась с короной и скипетром. Икону повесили на стену. Чугунную на чугунных подставках вдоль стены сделали лестницу, далее площадка большая, над площадкой икона и опять вниз лестница - идти прикладываться к иконе богомольцам. Чугунная лестница - площадка - лестница. И здесь же русские сделали алтарь и маленький, в византийском стиле, иконостасик, царские двери, южные и северные двери, обшитые красивым деревом. Со всей церкви видно икону чудотворную. Сюда, во время Евхаристического канона уже не допускали никого входить, прикладываться и спускаться. После Евхаристического канона, после того, как игумен причастится, пускали народ. Копию этой иконы каждый год носили по губернии, по ближайшим к Белыничу уездам. Точную копию этой иконы, с красивым киотом, с красивыми носилками. Народу всегда полно белорусского: подай, Господи, нести эту икону. Приносили ее в Могилев, а из Могилева несли в тот уезд, в который назначено в этом году. В Могилеве встречал ее весь народ и войско, все за город выходили. И маленькие дети в красивых костюмчиках шли с красивыми корзиночками (особенно девочек было много) и бросали к подножию крестного хода цветы. Я тоже занимался тем. Накануне я брал кое-каких мальчиков, которые посильнее были и постарше, и мы ходили километров за 7 в лес. Икону всегда приносили в конце мая. Уже цвел лесной ландыш. Набирали большую корзину ландышей, спускали их на ночь в подвал, а на утро раскладывали ландыши в три корзины - 3 пункта было, где корзины должны держать хлопцы. Одна корзиночка кончается, пустая отдается, берут полную. И вот как-то один квартал еще остался, а цветов уже не хватает. Что делать? Я говорю: “Матерь Божья, цветов не хватает!” И бросился я на Губернаторскую гору. Цветы побоялся рвать - высекут, так я нарвал всякой зелени - и лопухи, и крапиву, и что хотите понарвал в корзину и бросал все это до самого монастыря... И когда впервые меня в ссылку посылали, когда из тюрьмы меня вели в вагон... Давно - давно это было, я был тогда игуменом только, в 25-ом году, так люди, которые меня знали и мою службу слушали, они всего меня обсыпали - это была осень - белой астрой. Тогда я только вспоминал: вот тебе цветы от Матери Божией. Я шел, а вокруг меня - по пяти, по пяти, по пяти - конвой с винтовками. Я шел тогда и вспоминал - вот сыпятся на тебя цветы Царицы Небесной за тот бурьян, который ты на Губернаторской горе рвал...6 Воспоминания... Если бы я был писатель, я написал бы. И если бы я был хоть чуточку писатель, я бы в конце концов сырье дал. Так ведь я же не писатель. Я же не писатель, я же не книжный. Так вот говорить немножко можно, а писать - было бы смешно... Опечалились бы те, которые пишут. Сказали бы: “Ты с аулов Есаула-пророка, что ли?” Есаула-пророка...”7 -------------------------------------------------------------------------------- 1 Владыка рассказывал, что он помнит, как хоронили его родную мать: “Я на плетень забрался и смотрел, как ее несли и пели : “Святый Боже...” Мне было тогда 3 года”. 2 “Мои детские уши слышали в солдатских казармах все, - говорил Владыка в последующем, - но, по милости Божией, никакая зараза ко мне не пристала”. 3 Здесь и далее воспоминания митрополита Иосифа воспроизводятся по магнитофонной записи его рассказов. 4 Владыка Иосиф имел двух братьев: средний - Алексей и младший - Яков, и сестру Анну. Анна умерла в юном возрасте, Алексей был расстрелян немцами в годы войны вместе с двумя сыновьями. 5 Речь идет о митрополите Питириме (Свиридове), с 1947 по 1959 год находившимся на Минской и Белорусской кафедре. 6 Это детское усердие и благоговение перед Царицей Небесной было возвращено владыке Иосифу сторицей: в Алма-Ате, на столе в столовой, где обедал он сам и угощал гостей, круглый год стояло более 20 ваз с живыми цветами. Сегодня на его могиле всегда лежат букеты цветов и стоят склянки разного размера тоже с живыми цветами. 7 Одна из копий иконы Божией Матери Белынической, принадлежавшая митрополиту Иосифу, в настоящее время находится у Патриарха Московского и всея Руси Алексия ІІ. Она была подарена ему протоиереем Николаем Лихомановым (г. Тутаев), унаследовавшим эту икону от владыки Иосифа. --------------------------------------------------------------------------------