Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Глава 1. Борис и Глеб - святые страстнотерпцы.      Князья Борис и Глеб были первыми святыми, канонизованными Русской Церковью. Они не были первыми святыми русской земли. Позже их в разное время Церковь стала чтить варягов Федора и Иоанна, мучеников за веру, погибших при Владимире-язычнике, княгиню Ольгу и князя Владимира как равноапостольных просветителей Руси. Но святые Борис и Глеб были первыми венчанными избранниками Русской Церкви, первыми чудотворцами ее и признанными небесными молитвенниками “за новые люди христианские“. Как говорит одно их житие, они “отняли поношение от сынов русских“, столь долго косневших в язычестве. Вместе с тем их почитание сразу устанавливается как всенародное, упреждая церковную канонизацию. Более того, канонизация эта была произведена, несомненно, не по почину высшей иерархии, то есть греков-митрополитов, питавших какие-то сомнения в святости новых чудотворцев.      Уже после рассказа князя Ярослава о первых чудесах митрополит Иоанн был “преужасен и в усумнении“. Тем не менее именно этот Иоанн перенес нетленные тела князей в новую церковь, установил им праздник (24 июля) и сам составил им службу (1020 и 1039 г.). Со времени убиения князей (1015 г.) прошло так мало лет, а сомнения греков были так упорны, что еще в 1072 г., при новом перенесении их мощей, митрополит Георгий “бе не верствуя, яко свята блаженая“. Нужна была твердая вера русских людей в своих новых святых, чтобы преодолеть все канонические сомнения и сопротивление греков, вообще не склонных поощрять религиозный национализм новокрещеного народа.      Нужно сознаться, что сомнения греков были вполне естественны. Борис и Глеб не были мучениками за Христа, но пали жертвой политического преступления, в княжеской усобице, как многие до и после них. Одновременно с ними от руки Святополка пал и третий брат Святослав, о канонизации которого и речи не было. Святополк, начавший избивать братьев в стремлении установить на Руси единодержавие, лишь подражал своему отцу Владимиру-язычнику, как об этом вспоминает сам святой Борис. С другой стороны, греческая церковь знает чрезвычайно мало святых мирян. Почти все святые греческого календаря относятся к числу мучеников за веру, преподобных (аскетов-подвижников) и святителей (епископов). Миряне в чине “праведных“ встречаются крайне редко. Нужно помнить об этом, чтобы понять всю исключительность, всю парадоксальность канонизации князей, убитых в междоусобии, и притом первой канонизации в новой Церкви вчера еще языческого народа.      Канонизация Бориса и Глеба ставит перед нами, таким образом, большую проблему. От нее нельзя отмахнуться ссылкой на иррациональность святости, на недоведомость судеб Церкви или на чудеса как главное основание почитания. Неизвестный автор жития князя Владимира, составленного в XII веке, объясняет отсутствие чудес при его гробе отсутствием народного почитания: “Если бы мы имели тщание и молитву приносили за него в день преставления его, то Бог, видя тщание наше к нему, прославил бы его“. Всего два чуда отмечены до канонизации св. Бориса и Глеба, а уже славянская и варяжская Русь стекалась в Вышгород в чаянии исцелений. Но чудеса и не составляют главного содержания их житий. К житиям этим, древнейшим памятникам русской литературы, и надо обратиться за ответом на вопрос: в чем древняя Церковь и весь русский народ видели святость князей, самый смысл их христианского подвига?      Три житийных памятника, посвященные святым князьям в первое же столетие после их мученической смерти, дошли до нас: 1) летописная повесть под 1015 г., 2) “Чтение о житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба“, принадлежащее перу знаменитого Нестора Летописца - конец ХI века, 3) “Сказание, страсть и похвала св. мучеников Бориса и Глеба“, произведение неизвестного автора той же эпохи, приписанное митрополитом Макарием черноризцу Иакову. Из них летописная повесть, легшая в основание и других житий, представляет самостоятельное литературное произведение, включенное в летопись под 1015 г., с весьма драматическим, местами художественным развитием действия, с морально религиозным освещением событий, с обрамлением из текстов Священного Писания и акафистным заключительным славословием.      “Сказание“ по своему стилю и основной идее ближе всего примыкает к летописи. Оно еще более драматизирует действие, расширяет молитвенно-лирические части, носящие норою характер народной заплачки. Это “слово о гибели“ невинных и вместе с тем религиозное осмысление вольной жертвенной смерти. Нестор дал более ученое повествование, более приближающееся к греческой житийной традиции. Обширное введение дает замечательную всемирно-историческую схему, отмечающую место русского народа в истории Церкви Христовой. Страданию князей предпосылается краткий очерк их христианской жизни - собственно житие, но основная идея летописи и “Сказания“ сохранены. Отличаясь меньшими литературными достоинствами, труд Нестора был гораздо менее распространен в Древней Руси: на сто пятьдесят известных списков “Сказания“ приходится всего тридцать рукописей “Чтения“. Эта подробность указывает нам, где мы должны прежде всего искать древнего народно-церковного понимания подвига страстотерпцев. Скажем заранее, что с этим пониманием согласны и церковные службы страстотерпцам, хотя они гораздо менее выразительны в своей греческой торжественности.      Только Нестор в стремлении к житийной полноте сообщает некоторые сведения о жизни святых князей до убиения их. Сведения эти очень скудны: время изгладило все конкретные черты. Борис и Глеб рисуются связанными тесной духовной дружбой. Юный Глеб (“детеск телом“) не разлучается с Борисом, слушая его день и ночь, Борис, наученный грамоте, читает жития и мучения святых, моля Бога о том, чтобы ходить по их стопам. Милостыня, которую любят творить князья, объясняется влиянием отца Владимира, о нищелюбии которого Нестор тут же сообщает известные летописные подробности. (Эти же милосердие и кротость Борис проявляет и на княжении в своей волости, куда уже женатого (но воле отца) посылает его Владимир. Отсутствие всех этих фактов в распространенном на Руси “Сказании“ показывает, что не мирянское благочестие князей, а лишь смертный подвиг их остался в памяти народной.      Внешняя обстановка этого подвига рисуется всеми нашими источниками и существенных чертах одинаково - с небольшими отклонениями у Нестора.      Смерть князя Владимира (1015) застает Бориса в походе на печенегов. Не встретив врагов, он возвращается к Киеву и дорогой узнает о намерении Святополка убить его. Он решает не противиться брату, несмотря на уговоры дружины, которая после этого оставляет его. На реке Альте его настигают убийцы, вышгородцы, преданные Святонолку. В своем шатре князь проводит ночь на молитве, читает (или слушает) утреню, ожидая убийц. Путша с товарищами врываются в палатку и пронзают его копьями (24 июля). Верный слуга его, “угр“ (венгр) Георгий, пытавшийся прикрыть своим телом господина, убит на его груди. Обвернув в шатер, тело Бориса везут на телеге в Киев. Под городом видят, что он еще дышит, и два варяга приканчивают его мечами. Погребают его в Вышгороде у церкви св. Василия.      Глеба убийцы настигают на Днепре у Смоленска, в устье Медыни. По летописи и “Сказанию“, князь едет водным путем, по Волге и Днепру, из своей волости (Мурома), обманно вызванный Святополком. Предупреждение брата Ярослава, застигшее его у Смоленска, не останавливает его. Он не хочет верить в злодейство брата Святополка. (По Нестору, Глеб находится в Киеве при смерти отца и бежит на север, спасаясь от Святополка.) Ладья убийц встречается с ладьей Глеба, тщетно умоляющего о сострадании. По приказу Горясера собственный повар Глеба перерезает ножом его горло (5 сентября). Тело князя брошено на берегу “между Двумя колодами“, и лишь через несколько лет (1019 - 1020), нетленное, найдено Ярославом, отмстившим братнюю смерть, и погребено в Вышгороде рядом с Борисом.      Даже краткий летописный рассказ приводит молитвы и размышления святых князей, долженствующие объяснить их почти добровольную смерть. “Сказание“ развивает эти места в патетическую лирику, где мотивы псалмов и молитв перемешиваются со стонами и причитаниями в чисто народном духе. В этих вставках, свободно скомпонованных, и развиваемых частях агиографической традиции и следует искать народно-церковного осмысления подвига страстотерпцев.      Легко и соблазнительно увлечься ближайшей морально-политической идеей, которую внушают нам все источники: идеей послушания старшему брату. Уже в летописи Борис говорит дружине: “Не буди мне возняти руки на брата своего старейшого: аще и отец ми умре, то сь ми буди в отца место“. Присутствующий и в “Сказании“ мотив этот особенно развивается у Нестора. Заканчивая свое “Чтение“, автор возвращается к нему, выводя из него политический урок для современников: “Видите ли, братья, коль высоко покорение, еже стяжаста святая к старейшу брату. Си аще бо быста супротивилися ему, едва быста такому дару чудесному способлена от Бога. Мнози бо суть ныне детескы князи, не покоряющеся старейшим и супротивящеся им; и убиваеми суть: ти несуть такой благодати снодоблени, я ко же святая сия“.      Память святых Бориса и Глеба была голосом совести в междукняжеских удельных счетах, не урегулированных правом, но лишь смутно ограничиваемых идеей родового старшинства. Однако само это политическое значение мотива “старшинства“ предостерегает от его религиозной переоценки. Несомненно, летописцы и сказатели должны были подчеркивать его как практический - даже единственно практический - образец для подражания. Но мы не знаем, насколько начало старшинства было действенно в княжеской и варяжско-дружинной среде в начале XI века. Князь Владимир нарушил его. Св. Борис первый формулировал его на страницах нашей летописи. Быть может, он не столько вдохновляется традицией, сколько зачинает ее, перенося личные родственные чувства в сферу политических отношений. Во всяком случае, власть старшего брата, даже отца, никогда не простиралась в древнерусском сознании за пределы нравственно допустимого. Преступный брат не мог требовать повиновения себе. Сопротивление ему было всегда оправдано. Таково праведное мщение Ярослава в наших житиях. С другой стороны, династии, популярные на Руси, династии, создавшие единодержавие, были все линиями младших сыновей: Всеволодовичи, Юрьевичи, Даниловичи. Это показывает, что идея старейшинства не имела исключительного значения в древнерусском сознании и не понималась по аналогии с монархической властью. Совершенно ясно, что добровольная смерть двух сыновей Владимира не могла быть их политическим долгом.      В размышлениях Бориса, по “Сказанию“, дается и другое, евангельское, обоснование подвига. Князь вспоминает о смирении: “Господь гордыим противиться, смереным же дает благодать“; о любви: “Иже рече: Бога люблю, а брата своего ненавидить, ложь есть“; и: “Совершеная любы вон измещеть страх“. Сильно выделен аскетический момент суеты мира и бессмысленности власти: “Аще пойду в дом отца своего, то языци мнози превратят сердце мое, яко прогнати брата моего, яко же и отець мой преже святого крещения, славы ради и княжения мира сего, и иже все мимоходит и хуже научины... Что бо приобретоша преже братия отца моего или отец мой? Где бо их жития и слава мира сего и багряницы и брячины (украшения), сребро и золото, вина и медове, брашня честная и быстрии кони, и домове краснии и велиции, и имения многа и дани, и чести бещислены и гордения, яже о болярех своих? Уже все се им какы не было николи же, вся с ними исчезоша... Тем и Соломон, все прошед, вся видев, вся стяжав, рече: “Все суета и суетие суетию буди, токмо помощь от добр дел и от правоверия и от нелицемерныя любве“. В этом раздумьи князя нет и намека на идею политического долга, на религиозное призвание власти. Даже княжение святого Владимира проходит, как смена мирских сует, не оставив следа.      Но всего сильнее переживается Борисом мысль о мученичестве: “Аще кровь мою пролиет, мученик буду Господу моему“, - эти слова он в “Сказании“ повторяет дважды. В ночь перед убийством он размышляет о “мучении и страсти“ святых мучеников Никиты, Вячеслава и Варвары, погибших от руки отца или брата, и в этих мыслях находит утешение. Вольное мучение есть подражание Христу, совершенное исполнение Евангелия. В утро убийства Борис молится пред иконой Спасителя: “Господи Иисусе Христе, иже сим образомь явися на земли, изволивый волею пригвоздитися на кресте и приим страсть грех ради наших! Сподоби и мя прияти страсть“. Со слезами идет он “на горькую смерть“, благодаря Бога, что сподобил его “все престрадати любве ради словесе Твоего“. С ним согласны и слуги, его оплакивающие: “Не восхоте противится любве ради Христовой,- а коликы вои держа в руку своею“. Убийцы уже в шатре, а последние слова святого все те же: “Слава Ти, яко сподобил мя убежати от прелести жития сего лестного... сподоби мя труда святых мученик... Тебе ради умерщвляем есмь весь день, вмениша мя, яко овна на снедь. Веси бо, Господи мой, яко не противлюсь, ни вопреки глаголю“.      Замечательно, что мученичество святых князей лишено всякого подобия героизма. Не твердое ожидание смерти, не вызов силам зла, который столь часто слышится в страданиях древних мучеников... Напротив, “Сказание“, как и летопись, употребляет все свое немалое искусство, чтобы изобразить их человеческую слабость, жалостную беззащитность. Горько плачет Борис по отце: “Все лицо его слез исполнилось и слезами разливался... “Увы мне, свете очию моею, сияние и заре лица моего. Сердце ми горит, душу ми смысл смущаеть, и не вем к кому обратитися“. Еще трогательнее, еще надрывнее плач Глеба: “Увы мне, увы мне! Плачю зело по отци, паче же плачюся и отчаях ся по тебе, брате и господине Борисе, како прободен еси, како без милости предася, не от врага, но от своего брата... Уне бы со тобою умреть ми, неже уединену и усирену от тебе в сем житии пожити!“ К ним, убитым отцу и брату, он обращается и с предсмертным молитвенным прощанием. Эта кровная, родственная любовь лишает всякой суровости аскетическое отвержение мира. В это отвержение - не монашеское - включается мир человеческий, особенно кровный, любимый.      Но “Сказание“ идет и дальше. Оно ярко рисует мучительную трудность отрыва от жизни, горечь прощания с этим “прелестным светом“. Не об отце лишь плачет Борис, но и о своей погибающей юности. “Идый же путемь помышляаше о красоте и доброте телесе своего, и слезами разливаашеся весь, хотя удержатися и не можаше. И вси, зряще тако, плакаашеся о добророднемь теле и честном разуме его... Кто бо не восплачеться смерти той пагубной... приведя пред очи сердца своего... унылый его взор и сокрушение сердца его“. Таков и последкий день его перед смертью, который он проводит, покинутый всеми, “в тузе и печали, удрученомь сердцемь“. В нем все время идет борьба между двумя порядками чувств: жалости к себе самому и возвышенного призвания к соучастию в страстях Христовых. Постоянные слезы - свидетельство этой борьбы. После вечерни в последнюю ночь “бяше сон его во мнозе мысли и в печали крепце и тяжце и страшне“... Молитва заутрени укрепляет его. Раздирающие псалмы шестопсалмия дают исход его собственному отчаянию. Он уже молит Христа сподобить его “приять страсть“. Но. почуяв “шопот зол вокруг шатра“, он опять “трепетен быв“, хотя его молитва теперь уже о благодарности. После первых ударов убийц Борис находит в себе силы “в оторопи“ выйти из шатра (подробность, сохраненная и Нестором). И тут еще он умоляет убийц: “Братия моя милая и любимая, мало ми время отдайте, да помолюся Богу моему“. Лишь после этой последней жертвенной молитвы (“Вмениша мя, яко овна на снедь“), он находит в себе силы, хотя и по-прежнему “слезами облився“, сказать палачам: “Братие, приступивше скончайте службу вашу и буди мир брату моему и вам, братие“.      Еще более поражает в “Сказании“ своим трагическим реализмом смерть Глеба. Здесь все сказано, чтобы пронзить сердце острой жалостью, в оправдание слов самого Глеба: “Се несть убийство, но сырорезание“. Юная, почти детская жизнь трепещет под ножом убийцы (как характерно, что этим убийцей выбран повар), и ни одна черта мужественного примирения, вольного избрания не смягчает ужаса бойни - почти до самого конца. Глеб до встречи с убийцами, даже оплакав Бориса, не верит в жестокий замысел Святополка. Уже завидев ладьи убийц, он “возрадовался душею“ - “целования чаяше от них прияти“. Тем сильнее его отчаяние, тем униженнее мольбы: “Не дейте мене, братия мои милая, не дейте мене, ничто же вы зла сотворивша... Помилуйте уности моей, помилуйте, господие мои. Вы ми будете господие мои, аз вам - раб. Нс пожнете мене от жития несозрела, не пожнете класа недозревша... Не порежете лозы, не до конца возрастшиа...“ Однако уже это причитание кончается выражением беззлобного непротивления: “Аще ли крови моей насытитися хочете, уже в руку вы есмь, братие, и брату моему, а вашему князю“. После; прощания с уже отшедшими отцом и братом он молится, и молитва эта, начавшись с горькой жалобы: “Се бо закаляем есмь, не вемь, что ради“, оканчивается выражением убеждения, что он умирает за Христа: “Ты веси, Господи, Господи мой. Вемь Тя рекша к своим апостолам, яко за имя Мое, Мене ради возложат на вас рукы и предани будете родомь и другы, и брат брата предасть на смерть“. Думается, в полном согласии с древним сказателем, мы можем выразить предсмертную мысль Глеба: всякий ученик Христов оставляется в мире для страдания, и всякое невинное и вольное страдание в мире есть страдание за имя Христово. А дух вольного страдания - по крайней мере, в образе непротивления - торжествует и в Глебе над его человеческой слабостью.      Нестор сводит к минимуму присутствие этой человеческой слабости. Он оставляет слезы, но не знает ни причитаний, ни мольбы, обращенной к убийцам. У него Борис приглашает убийц “скончать волю пославшего“ после заутрени и прощания с близкими. Даже Глеб не проявляет слабости перед смертью. Нестор хочет дать житийный образ мучеников, предмет не жалости, а благоговейного удивления. Впрочем, у него мы находим все те же мотивы подвига, разве лишь с несколько иным ударением. Автор, видимо, дорожит практически назидательными уроками, вытекающими из подвига страстотерпцев. Он много останавливается на идее послушания старшему брату, и любовь, ради которой умирают святые, понимает в утилитарном смысле. Князья отказываются от сопротивления, чтобы не быть причиной гибели дружины. “Уне есть мне единому умрети,- говорит Борис,- нежели столику душ“. И Глеб “уняше един за вся умрети и сего ради отпусти я“.      Но идея жертвы присутствует и у Нестора. Борис у него - “сообщник страсти“ Христовой, а Глеб молится в последний час: “Яко древле в сии день Захария заколен бысть пред требником Твоим, и се ныне аз заклан бых пред Тобою, Господи“. Но в “Сказании“, очищенная от морально практических приложений, даже от идеи мужественного исполнения долга (для этого нужно было подчеркнуть человеческую слабость), идея жертвы, отличная от героического мученичества, выступает с особой силой.      Между этими двумя оттенками в понимании подвига страстотерпцев древняя Русь сделала свой выбор. “Сказание“ заслонило “Чтение“ в любви народной.      Многочисленные церковные службы, слагавшиеся на Руси святым братьям, начиная со службы канонизовавшего их митрополита Иоанна, содержат указания на те же мотивы подвига, растворенные в торжественном византийском песнословии: “Христа ради остависта тленную славу земную. Царство земное возненавидевше и чистоту возлюбивше и неправедное убийство претерпевше, никакоже противяшеся заколяющему вы брату...“; “Заколена нескверному агнцу, пожранному нас ради Спасу душам нашим“.      Как ни очевидно евангельское происхождение этой идеи - вольной жертвы за Христа (хотя и не за веру Христову), но для нее оказывается невозможным найти агиографические образцы. Мы читаем у Нестора, что Борис и Глеб в юности вдохновлялись страданиями мучеников. Автор “Сказания“ называет имена св. Никиты, Вячеслава, Варвары (Нестор в иной связи - св. Евстафия Плакиды). Только св. Вячеслав (Вацлав), убитый старшим братом, может напомнить своей кончиной киевскую трагедию. Несомненно, на Руси знали о жизни и смерти чешского князя. Известны древние славянские переводы его житий. Но назвать имя св. Вячеслава стоит лишь для того, чтобы подчеркнуть основное различие. Св. Вячеслав - готовый, совершенный образец святого и без мученической кончины. Его легенды суть подлинные жития, то есть повести о жизни, а не только о смерти. Сама смерть его никак не может быть названа вольной. Когда брат бросается на него с мечом, он как рыцарь обезоруживает его и бросает на землю, и только подбежавшие заговорщики добивают его на пороге храма. Подвиг непротивления есть национальный русский подвиг, подлинное религиозное открытие новокрещеного русского народа.      Нестор в своем всемирно-историческом прологе к житию вызывает в памяти всю историю искупления человечестна для того, чтобы “в последние дни“ ввести в Церковь народ русский как “работников одиннадцатого часа“. Эти работники сумели с гениальной простотой младенцев плениться образом Христа и абсолютной красотой евангельского пути. Такое же, но более бледное отражение евангельского света мы видим и в святых сомнениях князя Владимира казнить разбойников. Епископы-греки, разрешившие сомнения св. Владимира: “Достойно тебе казнить разбойников“,- едва ли потребовали бы у сыновей его бесцельной жертвенной смерти. Святые Борис и Глеб сделали то, чего не требовала от них Церковь, как живое христианское предание, установившее перемирие с миром. Но они сделали то, чего ждал от них, последних работников, Виноградарь и “отняли поношение от сынов русских“. Чрез жития святых страстотерпцев, как чрез Евангелие, образ кроткого и страдающего Спасителя вошел в сердце русского народа навеки как самая заветная его святыня...      Святые Борис и Глеб создали на Руси особый, не вполне литургически выявленный чин “страстотерпцев“ - самый парадоксальный чин русских святых. В большинстве случаев представляется невозможным говорить о вольной смерти: можно говорить лишь о непротивлении смерти. Непротивление это, по-видимому, сообщает характер вольного заклания насильственной кончине и очищает закланную жертву там, где младенчество не дает естественных условий чистоты.      Замечательно, что возлюбившая страстотерпцев Русская Церковь ничем не выделила из ряда святых своих мучеников, которые в Греческой Церкви, (как и в Римской) всегда занимают первое место и в литургическом, и в народном почитании. Большинство русских мучеников за веру или местно чтутся, или забыты русским народом. Много ли православных людей знают варягов Федора и Иоанна, печерского инока Евстратия, Кукшу, просветителя вятичей, Авраамия, мученика болгарского, литовских мучеников Антония, Иоанна и Евстафия или казанских Иоанна, Стефана и Петра? Никто из них никогда не мог сравняться в церковном прославлении с Борисом и Глебом - страстотерпцами. Это означает, что Русская Церковь не делала различия между смертью за веру во Христа и смертью в последовании Христу, с особым почитанием относясь ко второму подвигу.      Последний парадокс культа страстотерпцев - святые “непротивленцы“ по смерти становятся во главе небесных сил, обороняющих землю русскую от врагов: “Вы нам оружие, земля Русская забрала и утверждение и меча обоюду остра, има же дерзость поганьскую низлагаем“ (“Сказание“). Все помнят видение Пелгусия в, ночь перед Невской битвой (1240), когда св. Борис и Глеб явились в ладье посреди гребцов, “одетых мглою“, положив руки на плечи друг другу... “Брате Глебе, - сказал Борис, - вели грести, да поможем сроднику нашему Александру“.      Но этот парадокс, конечно, является выражением основной парадоксии христианства. Крест - символ всех страстотерпцев, из орудия позорной смерти становится знамением победы, непобедимым апотропеем против врагов.

Спасибо, Константин, замечательная книжка, как и все, написанное проф. Г. П. Федотовым. Надо будет обязательно перечитать.

Помоги, Господи!

Глава 6 Святители (продолженние)      Почитание митрополита Петра, и притом первого из русских (Киевских) митрополитов, установилось непосредственно по его кончине (21 декабря 1326 г.). Уже при погребении его начали совершаться чудеса, и через несколько дней великий князь Иван Калита послал во Владимир грамоту о них. Его житие состав­лено епископом Прохором Ростовским в первый же год после кончины. Несомненно, личность митрополита Петра произвела сильное впечатление на современни­ков, несмотря на то, что он был на великорусском Севере пришлым человеком (с Волыни) и имел вра­гов — в лице Твери и ее епископа, боровшихся с Моск­вой. О пастырском служении Петра, к сожалению, мы знаем немного. Это немногое говорит о его учитель­ности, о его путешествиях и попечении о пастве, «осла­бевшей из-за поганых иноверцев» (татар). Его нацио­нальное значение связано с предпочтением Москвы — еще не в качестве митрополии, а лишь места своего погребения. Молодая Москва тогда «честна лишь кро­тостию», а не славой, хотя ее князю Ивану Данило­вичу удалось перетянуть из Твери великое княжение. Св. Петр начал строение Успенского собора, завещав князю его окончание. Связанное с этим строительством предсказание о будущем величии Москвы читаем лишь в позднейшем житии, составленном митрополитом Киприаном (около 1400), но мысль его совершенно в духе святителя Петра, в котором потомки недаром видят основоположника Московской державы. После преподобного Сергия митрополит Петр, быть может, был самым чтимым из московских святых.      Самый цельный образ епископа-правителя, еписко­па-политика на Руси мы находим в св. Алексии († 1378), втором русском по национальности митрополите на Москве. Как раз о его церковной деятель­ности, кроме основания им монастырей, мы менее всего и знаем. Древнейшее его житие (Питиримово) составлено лет через семьдесят по его кончине. Зато современные летописи полны его государственных дея­ний. Свои блестящие дарования митрополит посвятил работе над созданием московского государства и сде­лал для него больше, чем кто-либо из князей, потом­ков Калиты. Хотя святитель Алексий в ранней юности стал монахом по призванию и прошел строгую аскети­ческую школу в Богоявленском монастыре, но неда­ром он был сыном служилого боярина и крестником Калиты. Из монастыря извлек его сначала митрополит Феогност, который сделал его своим наместником, то есть главою церковного суда. Здесь Алексий приобрел свой административный опыт, который предназначал его в правители государства. В то время, служа греку-митрополиту, Алексий прекрасно изучил греческий язык (один из немногих на Руси). Памятником его научных греческих штудий явился им самим испол­ненный перевод Евангелия, с поправками против древнего кирилло-мефодиевского текста, который был использован в XVII веке московскими справщиками для печатного, современного текста Нового Завета.      Намеченный Феогностом в преемники, будущий мит­рополит должен был лично в Константинополе в тече­ние двух лет отстаивать свое избрание против южно­русских кандидатов, и, конечно, это не осталось без влияния на его дипломатическую выучку. Вернувшись на Русь, он сразу был поставлен во главе не только Церкви, но и государства. Только что черная смерть (чума) унесла в могилу князя Симеона Ивановича Гордого. При слабом Иване Ивановиче и в малолет­ство Дмитрия Донского Алексий был в сущности регентом-правителем. Умирая, князь Симеон завещал своим братьям «слушаться во всем отца их и владыку Алексия».      Основы политики Алексия были традиционны: мир с Востоком, борьба с Западом, концентрация националь­ных сил вокруг Москвы.      Святитель, исцеливший ханшу Тайдулу, пользовал­ся большим личным влиянием в Орде. Ему удалось отвратить опасность татарского набега при Бердибеке, получить новый ярлык с подтверждением прав и свобод Русской Церкви. С Запада опасность грозила от Ольгерда Литовского, который осаждал самый Москов­ский Кремль. За союз с Литвой митрополит не усумнил­ся подвергнуть церковному отлучению князей Твер­ского и Смоленского. В этом акте он был поддержан патриархом константинопольским. Впрочем, раз он сам подвергся осуждению патриарха, который стоял на точ­ке зрения равенства пред лицом Церкви всех князей и государственных образований на русской территории. Патриарх требовал у Алексия примирения с тверским князем Михаилом Александровичем.      Тверские князья сами своими междоусобиями вме­шивали Москву в свои домашние дела, и Москва искусно покровительствовала слабой стороне, чтобы обессилить соперника. Михаила Александровича Твер­ского, заманив в Москву на третейский суд, веролом­но арестовали, и он обвинял в этом не только князя, но и митрополита. Нижегородские (суздальские) князья во второй половине XIV века тоже вступили в борьбу с Москвой за великое княжение, и Алексий столь же искусно пользовался раздорами в нижего­родской княжеской семье. Когда младший брат Борис не пожелал вернуть Нижний Дмитрию Константино­вичу, отказавшемуся в пользу Москвы от великого кня­жения, Алексий послал св. Сергия Радонежского скло­нить Бориса к покорности. В то же время Нижний и Городец были отторгнуты от Суздальской епархии и присоединены к Владимиру. Таким образом, духов­ные мероприятия служили мирским целям. Но сама политическая линия была не узкой, а национальной. Куликовская победа через два года по смерти св. Алек­сия подвела итоги его государственному делу. Возвы­шение Москвы оказалось общерусским делом. Но с этим возвышением была связана ломка старого удельного княжеского права, и в использовании церковных средств для целей этой мудрой, но революционной политики трудно было соблюсти точную меру, должную границу. Для многих современников политическая деятельность св. Алексия должна была являться пред­метом соблазна. Но духовная дружба его с преподоб­ным Сергием, сама неудачная попытка его сделать своим преемником на московской кафедре этого пус­тынника показывают, что государственный муж не заглушил в святителе Алексии инока и что в его глазах смиренная святость стояла выше политической мудро­сти и опыта.      Третьим и последним святителем из строителей московского царства был митрополит Иона († 1461). Впрочем, в его деятельности церковное опять пре­обладает над государственным. В его эпоху дом Калиты мог бы вообще обойтись без вмешательства церковной власти в суровую и не всегда безупречную сферу мос­ковской политики, если бы не тяжелая смута в велико­княжеской семье. Иона еще в сане епископа Рязан­ского, московского ставленника на митрополию, дол­жен был принять участие в борьбе Василия Темного с Дмитрием Шемякой. Сначала, после ослепления Ва­силия и захвата Шемякой Москвы, он берет на себя посредничество между врагами. Доверившись обещанию Шемяки, он добивается выдачи «на свою епитрахиль» укрывшихся малолетних детей Василия. Но, видя, что Шемяка обманул его и не возвращает из ссылки отца, Иона начинает обличать его и добивается перевода сосланного князя из Углича на Вологодский удел. Впоследствии, когда Шемяка поднял вторичное вос­стание против уже возвратившегося Василия, Иона преследовал его церковным оружием, собрал против него Собор и подверг отлучению; Новгородскому епи­скопу, св. Евфимию, укрывшему в своем городе бегле­ца, он писал обличительные послания, настаивая на законности церковного отлучения для нарушителя крестного целования.      В 1451 г., во время нашествия на Москву ногайского хана, св. Ионе пришлось молитвами и словом своим поддерживать мужество в осажденной Москве. Среди дыма горевших посадов святитель с крестным ходом обходил городские стены. Татары отступили, и эта побе­да, одержанная в день цареградского праздника Поло­жения Риз Богоматери, была приписана Небесной Заступнице. Этот день был московским повторением новгородского Знамения. По преданию, подобно тезо­именитому новгородскому святителю, митрополит Иона предсказал и скорое освобождение Руси от татар­ского ига.      Церковный труд св. Ионы был велик и по послед­ствиям своим столь же значителен для Русской Церк­ви, как дело св. Алексия — для русского государства. Современник митрополита Исидора, пытавшегося вовлечь Русскую Церковь в унию с Римом, Иона вместе с великим князем Василием Темным должен был лик­видировать последствие Флорентийской унии. Нужно было, не раздражая греков, отстаивать православие и вместе с ним независимость Русской Церкви. И она был первым законным митрополитом, поставленным в России, при избрании которого обошлись без патри­аршего утверждения. Это было фактическим установ­лением русской автокефалии. Иона много боролся и за единство русской митрополии против литовского митрополита Григория, преемника униата Исидора, но в этой борьбе литовско-русские епархии были по­теряны для Москвы.      По отношению к великорусским епископам св. Иона, как никто до него, поднял авторитет митрополичьей власти. Он не колебался отрешать епископов даже за малые погрешности против церковных правил и сделал строгий выговор Полоцкому владыке, осмелившемуся назвать себя в послании его братом. Известна и стро­гость, с которой митрополит отнесся к св. Пафнутию Боровскому, который тоже ратовал за чистоту канонов. Этот игумен за отказ признать законным поставление митрополита без патриарха подвергся от него побоям и заключению.      Св. Иона вообще является поборником иерархиче­ского начала во всей его строгости, ничем не смягчае­мой. С таким пониманием церковного служения гармо­нирует и личное отношение к греху и грешнику. Среди его чудес наказания грешников занимают пер­вое место. Большинство проступков — даже таких, как сомнение в его чудотворной силе при его жизни или умолчание о видении — наказываются смертью: не спасает и покаяние. Эта суровость святителя роднит его с направлением св. Иосифа Волоцкого и сообщает всему его облику особый московский склад. Правда, эти личные черты дошли до нас в житии макарьев­ского времени (восемьдесят лет по кончине), и на пре­дании о них могло прямо сказаться влияние иосиф­лянской школы. Но они не противоречат тому, что мы знаем о церковной деятельности св. Ионы.      К сожалению, это позднее житие не дает нам почув­ствовать в иерархе святого: слишком стереотипны его похвальные характеристики. А между тем святость Ионы была несомненной и для его современников. Его канонизация (местная) произошла через один­надцать лет по кончине (митрополит Алексий кано­низован через семьдесят лет), и еще раньше в далеком и во многом чуждом ему Новгороде другой Иона, архиепископ, поручил Пахомию Сербину составить канон в честь только что скончавшегося святителя.      Такова эта линия московских святых иерархов. Она явственно противополагается линии новгородских свя­тителей, с которыми московским митрополитам не раз приходилось вести борьбу. Это различие не исчерпы­вается широтой кругозора и служения — местного в Новгороде, национального в Москве. Святые иерархи отличались и своим пониманием христианского дол­га власти, более суровым в Москве, при одинаковой не­раздельности государственного и церковного служе­ния.      Во второй половине XV века кончается ряд теокра­тических святителей. Государство берет на себя все более широкий круг церковных дел. Православ­ный царь становится средоточием не только государ­ства, но и Церкви. Но стремительное вырождение православного царства при первом же русском царе сделало необходимым то исповедничество правды, которого, вдохновляясь Златоустом, ожидал от свя­того епископа Пахомий Сербин. И Русская Церковь поставила перед Грозным-царем двух святителей-исповедников: Германа Казанского и митрополита Филиппа.      Из очень позднего жития св. Германа мы узнаем, что вся его жизнь протекла в монастырях. Из по­следнего, Свияжского, где он работал по просвеще­нию иноверного Казанского края, Герман был возве­ден на казанскую кафедру, которую занимал всего три года. В 1566 г., по смерти митрополита Афанасия, царь вызвал его в Москву и заставил принять митро­поличий клобук. Князь Курбский рассказывает, что уже состоялось соборное избрание, и Герман жил два дня на митрополичьем дворе, когда между ним и царем произошел разрыв по поводу опричнины. В беседе с царем наедине святитель «тихими и кроткими сло­весы» напоминал царю о страшном суде Божием, взыскующем со всех «царей, яко простых». Но «ласка­тели» царя из опричников умоляли Ивана не подда­ваться на внушения митрополита. Грозный отказался от мысли видеть Германа на митрополии: «Еще и на митрополию не возведен, а уж связываешь меня нево­лею». Курбский ошибочно сообщает о кончине святого через два дня после этой беседы от яда или удушения. На самом деле св. Герман скончался в Москве 6 ноября 1568 г. во время моровой язвы, и мы не знаем даже, провел ли он эти два года в Москве в заточении, насиль­ственно оторванный от своей епархии.      Подвиг св. Филиппа всем памятен и запечатлен мученической смертью. Избранный на том же Соборе, что и Герман, из игуменов соловецких, он прямо по­ставил предварительным условием своего избрания отмену опричнины. Царь и епископы убедили его от­казаться от этого условия, сохранив за митрополитом лишь право печалования за опальных. Когда через пол­тора года возобновились казни, Филипп возвысил свой голос. Сперва увещая царя наедине, он переносит потом свои обличения в Успенский собор. Его житие сохранило нам пересказ вдохновенных его речей: «Отколь солнце начало сиять на небесах, не слыхано, чтобы благочестивые цари возмущали свою державу... Мы, о государь, приносим здесь бескровную жертву, а за алтарем льется кровь христиан...» И в ответ на угрозы царя: «Не могу, повиноваться повелению твое­му паче, нежели Божьему... Подвизаюсь за истину благочестия, хотя бы лишился сана и лютейше постра­дал». Для св. Филиппа исповедание правды было столь же обязательно, как и исповедание веры: «Иначе тщетна будет для нас вера наша, тщетно и исповедание апостольское».      Впечатление этого слова правды, сказанного в лицо тирану, было велико, но в деморализованной опрични­ной России мало было охотников следовать путем Филиппа. Собор епископов по требованию царя низло­жил митрополита, обвиненного в неясных для нас преступлениях. Заточенный в Тверской Отрочь мона­стырь, через год страдалец был задушен Малютой Скуратовым во время карательного похода царя на Новгород.      Подвиг патриарха Гермогена, последнего святителя московского, канонизованного в наши дни, соединяет исповедничество Филиппа с национальным служением Петра, Алексия, Ионы. Св. Гермоген был замучен, как исповедник, польско-русской властью, оккупировавшей Москву, но содержанием его исповедничества было не слово правды, как у Филиппа, а стояние за национальную свободу России, с которой была связана и чистота православия.      Мы обозрели различные типы святительского слу­жения в Церкви. Особо выделили святителей миссио­неров, политиков, исповедников. Нам осталось поде­литься одним наблюдением, касающимся канонизации святителей. Изучая списки святых епископов по от­дельным епархиям-областям, мы наблюдали в них боль­шое численное неравенство. Большинство епархий чтут одного, двух святых епископов; более других находим в Перми (четыре) и в Ростове (пять, не считая св. Ди­митрия). Но из ряда всех русских епархий резко вы­деляется Новгород, со своими двадцатью святыми епи­скопами. Новгородские святители составляют треть общерусских и две трети общего числа новгородских епископов (тридцать один), если закончить их ряд в начале XVI века последним канонизованным — Серапионом. Если прибавить к этому, что для боль­шинства новгородских святителей нет ни житий, ни из­вестий о чудесах, то приходится признать, что условия канонизации епископов новгородских отличались от обычных на Руси. К счастью, здесь мы избавлены от необходимости строить гипотезы: церковное нов­городское предание само объясняет нам особенности местной канонизации.      В Новгороде, помимо отдельных праздников в честь некоторых выдающихся святителей (они имеют и жи­тия), установлено два общих дня памяти прочим мест­ным святителям: 4 октября и 11 февраля. Об установ­лении первого праздника в 1439 г. рассказывается в житии св. Иоанна. В этот год св. Иоанн (Илия) явил­ся во сне владыке Евфимию и повелел ему: «Устроиши память преставльшимся и лежащим в велицей церкви Премудрости Божий князем русским и архиепископом Великого Новгорода и всем православным христиа­ном октября 4 день... а и сам будеши причтен с нами в царствии небесном, яко един от святых». Св. Евфимий исполнил повеление по отношению к князьям и епископам, погребенным в св. Софии. Это установление ежегодной памяти и было суммарной канонизацией новгородских владык. Относительно «всех православных христиан», погребенных в соборе, поминовение их, которое, вероятно, тоже имело место, не получило характера канонизации.      Мы видим, однако, что св. Евфимий, устанавливая общий день памяти новгородским святителям, исклю­чил из списка их одиннадцать имен. Некоторые из них оставили недобрую память на страницах местной летописи; о других мы можем предполагать мотивы того же порядка, объясняющиеся местным преданием. Для третьих, может быть, сказалось решающим от­сутствие их гробниц в Святой Софии. Как бы то ни было, массовая канонизация новгородских владык была произ­ведена по отрицательному признаку — по методу исключения. Но это означает, что новгородская кано­низация епископов приближается к поминовению почитаемых усопших, которое не всегда можно отгра­ничить от почитания святых в точном смысле слова.      Эта особенность святительской канонизации, исклю­чительная на Руси, не является неслыханной в Гре­ческой и Латинской Церкви. Так, в Константинополе почти до середины XI века канонизовались все патриар­хи, за исключением еретиков. То же мы наблюдаем для более древних времен в Римской Церкви и в неко­торых гальских церквах раннего средневековья. В Нов­городе была проявлена большая строгость, но основа канонизации та же: благоговейное поминовение усоп­ших правителей и предстоятелей Церкви. Здесь, как и в чине княжеских святых на Руси (царей в Визан­тии), понятие святости расширяется, приближаясь к первохристианскому взгляду на заступничество бла­женно усопших.      Предел новгородской канонизации епископов был положен падением новгородской самостоятельности и, следовательно, утратой теократического значения нов­городского владыки. В массовой канонизации еписко­пов теократический момент является существенным.      Интересные наблюдения открываются и из рас­смотрения списка митрополитов русских — киевских, позже московских. Пока митрополиты на Руси были из греков, ни один из них не был канонизован. Может быть, лишь Константин († 1159), скончавшийся в Чернигове, в изгнании, при необычайных условиях аскетического самоуничижения и чудесных знамений, местно чтился в Чернигове с древних времен. Что ка­сается Михаила, по преданию (сомнительному), первого митрополита Киевского, то он почитался местно в Печерском монастыре вместе с другими епископами, погребенными в пещерах, и в северной Руси стал из­вестен лишь в XVIII столетии. Еще митрополита Кип­риана (около 1400) поражала эта холодность русских людей к своим митрополитам: «Хотя многие они пока­зали труды и многие добродетели стяжали перед Бо­гом... а некоторые прияли даже от Бога дарование чудес и небесные почести, каждый против своего под­вига, — ни один из них однако не удостоился на земле празднования...» до митрополита Петра.      Вероятным объяснением этого факта является хоро­шо известная разобщенность между пришлыми, грече­скими, иерархами и русской паствой. Недаром в Моск­ве канонизовали русских святителей: Петра, Алексия, Иону, пропуская греков, занимавших в промежутках между ними престол: Феогноста, Киприапа (серба) и Фотия. В настоящее время три последних святителя вошли в общерусские святцы, но, по-видимому, это произошло уже в XIX веке, хотя известное почитание их (не празднование) устанавливается с XV столетия. И их неопределенная и суммарная канонизация, сво­дящаяся к установлению дня празднования, напомина­ет условия новгородской канонизации. Во всяком слу­чае, канонизация всех шести первых московских мит­рополитов, кончая св. Ионой, соответствует эпохе тео­кратического святительства на Москве. С Ивана III па­дает значение на Руси митрополичьей власти; великие князья начинают сводить иерархов с престола и пред­писывать им свою волю в делах церковных. Это пола­гает конец суммарному (теократическому) почитанию митрополитов, оставляя место лишь для прославления личного подвига исповедников.

Глава 6 Святители      Русская Церковь почитает среди своих святых около семидесяти епископов. Святые епископы — святители  (по-гречески αγιοι ιεραρσηοί) составляют особый чин святых, третий по времени в ряду мучеников и преподобных. В отличие от святых князей, Русская Церковь в канонизации своих святых епископов имела давно уже установлен­ный образец Церкви Греческой. Если канонизация епископов, как и понимание особой природы их свято­сти, представляют свои трудности, то эти трудности не являются особенностью Русской Церкви. Мы встре­чаемся с ними всюду, как на Западе, так и на Востоке.      Прежде всего важно установить, что, подобно свя­тым мирянам, епископы увенчиваются Церковью не за аскетические подвиги или не только за них. Они не сливаются с чином преподобных, качественно отли­чаясь от них.      Конечно, и в Русской Церкви встречаются святи­тели, в которых инок преобладает над пастырем — по крайней мере, в оценке потомков: мы видим их яснее в келье, чем на кафедре соборных церквей. Таковы епископы, поставленные из иноков Киево-Печерского монастыря в первый героический период его сущест­вования. Среди большого числа епископов-печерян канонизованы Никита Новгородский († 1108), Стефан Владимиро-Волынский († 1049) и Ефрем Переяслав­ский († 1100). Все наши сведения о них исчерпыва­ются рассказами Печерского патерика, где они упо­минаются в числе ближайших учеников св. Антония и Феодосия: Ефрем-скопец, боярин князя Изяслава, один из первых постриженников монастыря; Стефан, преемник св. Феодосия во игуменстве, которого мона­шеское недовольство заставило удалиться из обители и основать собственный монастырь в Киеве; наконец, Никита-затворник, об искушении и падении которого мы уже знаем. Как раз о Никите Поликарп, в связи с его избранием на кафедру Новгородскую, говорит: «Много чудеса сотвори... и ныне со святыми чтут святого и блаженного Никиту». Это почитание (повидимому, канонизация) особо выделяет св. Никиту из круга печерских подвижников. Другие, хотя и епи­скопы, разделяют общее почитание с сонмом печерских иноков.      Со времени утверждения христианства на Руси у нас установился обычай почти исключительного из­брания епископов из черного духовенства. Почти вся­кий епископ — монах, и аскетический подвиг для него обязателен. По смерти св. Евфимия, архиепископа Новгородского, на нем находят вериги. Св. Дионисий долго подвизался в пещере в Нижнем Новгороде, осно­вав здесь второй Печерский монастырь, по образцу Киевского, прежде чем был вызван князем и митропо­литом на кафедру Суздальскую (1364). И в новейшее время св. Тихон Задонский проходит свой подвиг преимущественно не на церковной кафедре, а «на по­кое», в келье монастыря. Все это иноческие черты в об­разе святителя.      Но во многих случаях монашество святого еписко­па от нас скрыто или отмечено двумя-тремя стереотип­ными чертами. Аскеза более приличествует святому епископу, чем, например, святому князю. Но она не исчерпывает его подвига. Этот подвиг своеобразно со­единяет в себе иноческое и мирянское («княжеское»), с прибавлением особого церковного служения.      В наибольшей полноте идеал святителя в русской агиографии раскрыт в XV веке в житиях Пахомия Логофета. Оставив для Руси новый канон житийного стиля, ученый серб заново создал образец святитель­ского жития: более ранние опыты для этого чина пред­ставляли лишь краткие заметки или записи отдель­ных преданий.      В прологе к житию св. Евфимия, архиепископа Новгородского (дословно повторенном и в житии Мои­сея Новгородского), Пахомий рисует икону святи­теля. Они «освящены от чрева матери» и «от Бога почтены архиерейством». Они «наставники человеком», направившие их «ко спасенному пути». Многие из них прияли «велики беды от нечестивых», печась о вру­ченной им пастве, «как и киим образом от еретик соблю­сти тех неврежденных». Посему они почитаются ныне «с мученики и выше мученик». Особенно настаивает Пахомий на общественном исповедничестве епископов. Во время мира и благополучия, они «сами себе ратницы беаху», создавая себе гонителей: «Видяще непра­ведная от царей и от вельмож деемая, видяще и сироты истязаемы, ограбления и хищения... царей обличаху». Ссылка на Златоуста переносит нас в обстановку IV ве­ка. Что всего более поражает в святительском образе под пером Пахомия, это верность его идеалу христиан­ской древности — тому IV веку, который впервые стал канонизовать епископов. Великие святители того вре­мени почти все были исповедниками, гонимыми властью за защиту православия против ереси. Их связь с му­чениками («исповедниками»), ясная для современ­ников Афанасия Великого и Златоуста, живет еще и на Руси. В учительство, в защите чистоты веры, в служении спасению всех — личный, особый характер святительского подвига. Разумеется, не все исповед­ники, не все страдальцы. Жизнь епископа окружена даже внешней пышностью: «Инии в благоденстве живуще или в светлых ризах ходяще... яко да святи­тельства сан не уничижится». Но тут вступает необ­ходимый момент аскезы: «вся сия имяху яко прехо­дящия.. подобно сени и сну... николиже хлеба в сласть ядуще; и всегда тех глас бяше: готово сердце мое, Боже, готово».      Житие св. Евфимия написано над его свежей моги­лой. Пахомий далек от творчества легенд: он не делает из новгородского святителя ни Златоуста, ни исповед­ника. Но главные типические черты русского свя­тителя здесь присутствуют.      Во-первых, щедрая милостыня, которую богатый новгородский владыка посылает даже в Царьград, на Афон и в Иерусалим. Во-вторых, храмостроительство, особенно широкое в Новгороде. Подробный перечень церквей и монастырей, основанных или украшен­ных владыкой, сближает епископское житие с новго­родской церковной летописью, тоже почти исключи­тельно посвященной храмостроению. Здесь автор воз­вышается до поэтического подъема: «Прииди к вели­кому храму Премудрости Божией и возведи окрест очи свои, и тамо видиши пресветлыи храмы святых яко звезды горы стоящи, иже от него созданные. Аще и не гласом — вещьми же вопиют... сия архиепископ Евфи­мие дарова ми». В житии св. Моисея в связи с храмо­строительством отмечается работа по изготовлению и переписке книг («собра многие книгописцы»), правда, только церковных, которые вместе с иконами слу­жили «ко исполнению церквей Божиих».      Среди храмов и монастырей отмечаются и светские сооружения: городские стены и даже собственные «па­латы пречудные», владычный дом, который в Новгоро­де поражал воображение и хитроумной стройкой со множеством переходов, соединяющих отдельные здания, и стенной росписью: в XV веке были большой редко­стью башенные часы «велми предивны» на высоком столпе посреди архиерейского сада.      Строитель этого дворца носил вериги. Смысл всей этой роскоши биограф по человечеству видит в жела­нии увековечить свою память и дать упокоение своим преемникам. В основе, конечно, лежит стремление воз­высить авторитет духовной власти, которая, особенно в Новгороде, стояла в центре государственной жизни. Избираемый, как в христианской древности, всем клиром и народом, хотя и при участии жребия, нов­городский епископ был государем своего города в го­раздо большей степени, чем военный защитник его — князь. Это гражданское значение епископа, зародыш теократии, имеет глубокие исторические корни: осо­бенно сильно оно выражено в ранневизантийскую эпо­ху и на латино-германском Западе.      Строгое отношение к проступкам богатых и сильных завершает это церковно-общественное служение. Если в житии св. Евфимия Пахомий отмечает особенно его строгость в соблюдении брачных канонов, то св. Мои­сея он прославляет за то, что тот был «обидимым по­мощник, вдовам и сиротам заступник» — обратная сто­рона той же гражданской справедливости: «Сильных не устыдися».      Известная суровость в борьбе за правду, по-види­мому, отличали лично Евфимия. По словам Пахомия, Бог его «страшна к непокоривым показа». Его пре­емник, св. Иона, при той же твердости, при «запре­щениях на непослушных», кротко отвечает «лукавым», никто в нем не может усмотреть «гнева и гордения». Поэтому он всеми «и любим и желаем, слышащим и видящим сладок».      В ряду новгородских владык особой ревностью к ка­нонической правде отличался св. Нифонт († 1157), из печерских монахов, погребенный в Киеве, житие ко­торого вошло в поздние изводы патерика. Политик и миротворец, неоднократно миривший князей между собою и вольный свой город с князьями, он не оста­новился перед запретом неканонического брака князя Святослава, несмотря на дружеские к нему отноше­ния. Он не переставал обличать князя за его непослу­шание. Особенно памятна борьба его с великим князем и митрополитом Киевским Климентом по вопросу об автокефалии Русской Церкви. Великий князь Изяслав Мстиславич односторонним неканоническим актом, упреждавшим на четыре века историю, на Соборе рус­ских иерархов избрал митрополитом русского по нацио­нальности Климента (Смолятича). С князем и епи­скопами было национальное сознание большинства или части русского общества, тяготившегося зависи­мостью от греков. Нифонт Новгородский решительно протестовал и увлек за собою часть епископов. Он не признал законности поставления Климента и не желал служить с ним. За это он подвергся даже заточению в Печерском монастыре. Смена княжения в Киеве положила конец незаконной русской автокефалии. За свою стойкость Нифонт удостоился почетного послания от патриарха, который писал о его «праведном стра­дании», просил его потерпеть за правду, чтобы быть причтенным от Бога к прежним святым. Русская Цер­ковь в оценке дела Нифонта присоединилась к Гре­ческой. Если Нифонт не стал одним из самых почитае­мых святителей в Новгороде (такими были Никита и Иоанн), то, вероятно, потому, что его мощи нахо­дились в Киеве, где застигла его кончина. Зато он раньше, благодаря патерику, стал общерусским святым.      В кругу указанных новгородских житий слабее все­го выражено учительное служение святителя. Но и оно не совершенно отсутствовало на Руси. История рус­ской литературы сохранила нам остатки «слов» и про­поведей святых епископов: Кирилла Туровского и Луки (Жидяты) Новгородского. Для Луки его безы­скусственные проповеди — самое главное в его памяти, если не считать его невинного, по клевете холопа, трехлетнего заточения в Киеве. Кирилл Туровский, по краткому проложному житию его, представляется, до поставления в епископы строгим аскетом, даже столпником; впрочем, вернее всего, это столпничество, подобно Никите Переяславскому, было видом строгого затвора: подвижники спасались не на столпе, а в столпе, то есть в башенной келии.      Если греческие святители служили Церкви в борьбе с ересями, то на Руси в этом отношении представля­лось очень ограниченное поле деятельности. Однако митрополит Петр предавал отлучению какого-то еретика Сеита (?) — черта, перешедшая в полулегендарное житие св. Иакова Ростовского, где соответствующий враг Церкви носит имя Маркиана. С конца XIV века в Новгородской области появляются настоящие еретики (или раскольники): сначала стригольники, в следую­щем столетии жидовствующие. Со стригольниками боролся, по поручению митрополита и патриар­ха, епископ Дионисий Суздальский († 1385), с жи­довствующими — новгородский  епископ  Геннадий († 1505).      Но ярче всего учительное призвание древнерус­ского епископа выражается в христианской проповеди язычникам. К благовестникам принадлежат многие основатели русских кафедр: Новгорода, Ростова, Пер­ми, Казани. Новгородцы чтут своего крестителя в кор­сунянине (греке) Иоакиме, сокрушителе Перуна и строителе первых деревянных храмов. Ростовцы в поздних житиях повествуют о борьбе с язычеством своих древних, хотя и не самых первых, епископов: св. Леонтия и св.  Исаии  (конец XI века). Эти ныне почти забытые ростовские святые пользо­вались всеобщим почитанием на Руси, и в редких житийных сборниках отсутствуют сказания о них. «Хва­лит римская земля Петра и Павла, греческая земля Константина царя, Киевская Володимира князя, убла­жает... равно апостолам». Таким гимном оканчивается его житие. Оно изображает св. Леонтия греком, постав­ленным прямо из Цареграда на ростовскую кафедру, помимо киевского митрополита. В этом, может быть, сказалось известное стремление ростовской Церкви к не­зависимости от Киева. Есть свидетельства (Киевский патерик) и о русском происхождении св. Леонтия. Един­ственный эпизод, связанный с ростовским служением Леонтия, представляет его миссионером-чудотворцем. Феодор и Иларион, первые епископы ростовские, долж­ны были бежать из языческой области. Леонтий тоже не имел успеха у взрослых. Тогда он собирает вокруг себя детей, лаской привлекая их к вере: «Оставль старци и учаше младенцы». Неверные бросаются на него «с оружием и дрекольем», но епископ, не смутив­шись, является пред ними, облеченный в ризы: «И ви­деша лице его яко лице ангела, и абие падоша мертвии, а другие ослепоша». Святой же молитвой воскресил и крестил их.      Св. Исаия, из печерских иноков, после Леонтия обходил грады и селения «новокрещеных и неутверж­денных в вере людей», предавая идолов огню.      Стефан Пермский († 1396), просветитель зырян, начал свое миссионерское служение простым мона­хом. Но миссионер в нем совершенно заслоняет и инока и епископа. Вологодская церковь, преемница пермской, чтит первых трех его преемников, как и он, просветите­лей края: Герасима, Питирима и Иону, погребенных в селе Усть-Выме в бывшей своей кафедральной церкви. О них скажем в главе, посвященной пермскому апо­столу.      После завоевания Казани в ней была учреждена в 1555 г. новая епархия, кафедру получил св. Гурий. В помощь ему был придан целый штат монахов-миссионеров, среди которых выделялись будущие свя­тители Герман Казанский и Варсонофий Тверской. Просвещение иноверческой страны было главным делом нового пастыря. О духе, в котором должна была вестись миссионерская работа, дает представление данная Гу­рию наказная память от царя и митрополита Макария. Всякое насилие и принуждение в обращении неверных было запрещено; предписывалось действовать крото­стью и лаской. Архиепископ воспитывал в своем доме знатных новокрещенов, принимал и угощал других за своим столом. Он имел право ходатайствовать перед наместником за преступников не только из христиан, но и из язычников, если они обращались к нему за милостью. Церковное слово составляло, конечно, глав­ное орудие евангелизации, но св. Гурий создал и спе­циальное для нее учреждение. Это Зилантов монастырь под Казанью, где иноки должны были заниматься обучением детей для подготовки будущих миссионеров. То была первая миссионерская школа на Руси, духов­ная родоначальница будущей Казанской академии. Царь был в восторге от просветительной деятельности нового монастыря, которая соответствовала его идеа­лам иноческого служения миру, и щедро наделял его вотчинами. Замечательно, что педагогическое при звание рано пробудилось в Гурии. Еще в юности, сидя в радонежской тюрьме по ложному обвинению, он пи­сал маленькие книжки для обучения детей и, продавая их, раздавал нищим вырученные деньги. Это призвание делает св. Гурия патроном русской религиозной педа­гогики: в Казани ему молятся пред началом учения.      Св. Варсонофий и Герман служили тому же делу христианской проповеди, игуменствуя в новопостро­енных монастырях, Герман — и в краткое время сво­его казанского архиепископства.      В новейшее время среди русских святых иерархов потрудились на евангельской ниве в далекой Сибири св. Иннокентий Иркутский, Иоанн и Павел Тобольские.     От служения слова возвращаемся к подвигу вла­сти — к общественному исповедничеству епископа. Здесь Новгород и Москва дают самые яркие, хотя и различные типы служения. И это понятно: в Москве и в Новгороде епископ стоял в центре общественной и государственной жизни, был строителем не только Церкви, но и земли русской. Это двойное служение требовало не только епископских, но и княжеских трудов.     Общественный строй Новгорода всего более при­ближался к теократии. Государство жило, грамоты писались именем Святой Софии. На владычном дворе собиралось республиканское правительство города, «господа», председателем которого был архиепископ. Его хозяйство, «дом Святой Софии», было не только церковным, но и государственным хозяйством; его войско, «владычный полк», составляло часть новго­родской армии. Избираемый всенародно на вече, но через посредство жребия, в котором видели выраже­ние Божией воли, архиепископ появлялся на вече в дни гражданских смут, примиряя враждующие пар­тии, или с крестом в руках на мосту через Волхов останавливал кровопролитие.     Примиритель внутри, новгородский владыка являлся защитником города от врагов, чаще всего от великих князей владимирских и московских, посягавших на его самостоятельность. Конечно, он мог оказывать своей родине более дипломатические, чем военные услуги. Но самое главное боевое воспоминание в новгородских летописях связано с именем св. Иоанна (Илии), первого архиепископа новгородского, в котором чтили главного небесного покровителя города. Это чудо Зна­мения Божией Матери («знамение» и значит «чудо»), которое спасло Новгород в 1170 г. от осаждающей рати Андрея Боголюбского. Вот как изображается это событие в житиях (поздних) св. Иоанна. Боголюб­ский, уже разбитый на Белом озере, невзирая на по­сланную ему в предупреждение болезнь, собрал огром­ную рать, из семидесяти двух князей, и обложил город. Три дня длится осада. Граждане — в скорби и «не­доумении», не надеясь на человеческую помощь. Тогда архиепископ Иоанн на молитве слышит голос, повеле­вающий взять образ Пресвятой Богородицы в одной из городских церквей и поднять на «забрала града» против врагов. Сначала никак не могли поднять с мес­та икону; Пречистая уступила только молитвам Иоан­на. Икона была поставлена на городских стенах, осы­паемая градом стрел. И тут владыка увидел, что лицо Богоматери обратилось к новгородцам и очи ее источают слезы, которые он принял в свою фелонь. «И разгневася Господь на супротивных: и в той час покры их тьма; и начаша друг друга сещи и на смерть предавати». Таково происхождение праздника чудотворной иконы Знамения, который удержали и в Москве после паде­ния новгородской свободы.      Образ святителя Иоанна окутан в новгородском пре­дании многочисленными легендами, свидетельствую­щими о народном его почитании. Деятельность владык Евфимия († 1458) и Ионы († 1471) освещается со­временными житиями. Если серб Пахомий, вероятно, сознательно умолчал о политической деятельности св. Евфимия, то неизвестный новгородец, автор Иони­на жития, дополняет своего предшественника. Он рассказывает, как Евфимий, еще до поставления в епи­скопы, участвовал в новгородском посольстве к Витов­ту Литовскому, воевавшему новгородские земли, и как он «укрощал» князя молитвами и серебром. В этом качестве посредника и смирителя Евфимий выступает и перед князем московским, который много «насило­вал» Новгород и дважды ходил против него с ратью; и Василия Темного приходилось «укрощать тяжестию сребра», одновременно увещая пылких сограждан «мировати к князю своему». За поддержку новго­родцев, которые приняли в своих владениях бежавшего Шемяку, врага великого князя, Евфимий всту­пил в конфликт и с митрополитом Ионой, поддержи­вавшим московскую власть.      По мере того как приближался конец новгородской свободы, посредничество, ходатайство стало для вла­дык единственной возможностью политической оборо­ны города. Союз с иноверной Литвой, к которой скло­нялась антимосковская партия, был невозможен для архиепископа. Но в мольбах за свой город св. Иона умел хранить его достоинства, защищать его честь, требовал не милости, а справедливости. Его беседы с Василием II, сохраненные в житии, отражающем новгородские патриотические настроения эпохи аннек­сии, исполнены настоящего трагизма. Он обостряется прозорливостью святого, для которого конец новго­родского государства представляется неотвратимым.      В старости, несмотря на трудности пути, Иона едет в Москву, «видяше ков на люди своя», «добрый воисти­ну пастырь, душу свою за овцы своя готов положити». Великий князь жалуется ему на Новгород. Владыка «отвещаше за град» утешительными словами. Но когда князь пришел в гнев, Иона дает суровое предсказание: если Василий воздвигнет руку на послушных людей, ничем не обидевших его, то и в собственных своих детях увидит «зависти око» и разделение. Свое воз­зрение на долг правителя он выразил в замечатель­ных словах: «Тихими очима своя повинныя (под­данных) смотряй и свободныя на работу (рабство) приимати не начинай». Князю Ивану, наследнику и будущему объединителю России, он обещает «сво­боду от Ордынского царя» — «за свободу града моего» и распространение его власти на многие страны, но под условием: «Точию благочестиво поживет и тихи­ми очима владомых смотроть будет». Несмотря на успо­коительные обещания князей, он не может удержаться от слез, думая о грядущей гибели града: «Кто озлобит людей моих множество или кто смирит таковое вели­чество града моего, аще не усобицы их смятут их и раз­деление их низложит их». До самой кончины он живет в нерушимой любви с московскими князьями и тезо­именитым ему митрополитом, св. Ионой. Урожайные годы при нем новгородцы относили за счет его свято­сти, как иногда им случалось за недород обвинять нелюбимого владыку.      Мы так много останавливались на новгородских свя­тителях потому, что нигде связь епископа с граждан­ской жизнью города не выступает так рельефно, да помимо Новгорода и святительских житий сохранилось немного. Но политическая деятельность окрашивает в сильной степени служение святых митрополитов московских: Петра, Алексия, Ионы. Сообразно с обще­русским значением митрополичьей кафедры это поли­тическое служение московских святителей приобретает не только государственный (как в Новгороде), но и национальный характер.