Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

В 1999 году в издательстве Московской Патриархии вышла книга под названием «Православие и экуменизм» со вступительной статьей протоиерея Виталия Борового и А.С.Буевского «Русская Православная Церковь и экуменическое движение». Статья, как и вся книга, представляет апологию экуменизма. Эта статья вызывает у нас следующие размышления и возражения. По нашему убеждению, необъективно и неоправданно со стороны авторов для доказательства «православия» своих мнений цитировать либеральных богословов XX столетия и при этом игнорировать труды крупнейших богословов традиционного направления, например таких, как священномученик митрополит Илларион Троицкий. Не менее удивительны ссылки на людей неправославных или с сомнительным православием, как на церковные авторитеты, а именно: профессора Николая Бердяева – религиозного экзистенциалиста с подчеркнутым индивидуализмом, приближающимся к анархизму; протоиерея Сергея Булгакова – идеолога софиологической ереси, и пресвитера Николая Афанасьева, который требовал свободы литургического творчества и пытался гипотетически реконструировать быт древнехристианских общин. Его «исследования» сводились к критике современной православной литургики и являлись провокацией по отношению к православному церковному Преданию. Вызывает удивление также тенденциозное, волюнтаристское толкование авторами евангельских текстов вопреки святоотеческой экзегезе. Эти замечания мы относим, как к указанной статье, так и ко всему сборнику в целом.Авторы стараются обосновать свой «паниринизм» стихами Евангелия от Иоанна, где Господь заповедовал Своим ученикам пребывать в духовном единстве («…дабы они были едино» (Иоанн 17.11; и другие цитаты) [1]. Из этого они делают оригинальный вывод, похожий на догмат экуменической веры: «Всякое единство – хорошо; а всякое разделение – плохо». Возникает вопрос: может ли быть единство между истиной и ложью; может ли существовать истина без отрицания лжи, может ли быть единство между светом и тьмой, между добром и злом, между добродетелью и грехом? А ересь – это интеллектуальный грех и духовное зло, лишающее человека вечного спасения. Далее авторы приводят слова Карташева, который хочет свести «разделение» (так либералы вежливо называют отпадение еретиков от Церкви) к дефициту любви и терпения у христиан, в том числе у Святых Отцов. Этот высокопоставленный чиновник временного правительства, который захотел впоследствии стать историком Церкви, отличается в своих произведениях рационализмом, доходящим до скептицизма и тонкой иронии, например, в описании деятельности Вселенских Соборов. Неужели он должен быть авторитетом для православных? Возмутительно его представление о Церкви, как о каком-то «детском саде», где дети повздорили между собой, переругались, надулись, поссорились и перестали разговаривать друг с другом, а теперь настало время, когда взрослые люди должны их примирить. Как можно серьезнейшие вопросы богословия и апологетики, которые с такой тщательностью изучали и с такой исчерпывающей полнотой, на основании Святого Писания и Предания, определяли Святы Отцы, объявить чем-то второстепенным, несущественным и утверждать, будто деятели Вселенских Соборов и их преемники были просто-напросто самолюбивыми людьми, потерявшими дух Евангелия, и поэтому совершившие «грех Каина» - духовное братоубийство по отношению своих инакомыслящих собратьев. Если разделение – это историческое недоразумение, плод гордости, злобы и фанатизма, взявших верх на церковных соборах, то во что прикажет верить нам протопресвитер Виталий Боровой? В каком духовном и богословском вакууме окажемся мы? Уже на заре христианства апостол Иоанн анафематствовал еретиков-докетов в самой категорической форме[2] . Значит для экуменического менталитета он не любимый ученик Христа, а орудие того, кто просил Господа рассеять апостолов, как пшеницу. Как допустимо после этого «православным экуменистам» считать Евангелие от Иоанна и его послания самыми высокими словами, прозвучавшими на человеческом языке? Апостол Павел советует отвращаться от еретика после первого или второго вразумления, потому что «тот развратился». Значит апостол Павел говорит эти слова не от Духа Святого, а от своего конфликтного характера? Если Отцы Вселенских Соборов были не лучами небесного света, озарившего землю, а людьми, которые проявляли (реализовали) свое самолюбие в анафематствованиях еретиков, то как согласиться с утверждением Вселенских Соборов: «Изволилось Духу Святому и нам»? Какую цену могут иметь для нас догматы и каноны, утвержденные «конфессиональными гордецами»? Но тогда с чем же останемся мы? С дырой в стене или с теософским принципом: «Все религии отчасти хороши, но еще лучше самому составлять свою веру». Если же догматы и каноны Церкви истинны, то, упрекая православных за разрыв с еретиками, как в грехе против любви и единства, такие обвинители плюют в лицо своих отцов. Далее авторы обращаются к истории и описывают мрачную картину завоевания восточных стран исламом. Они разумеется, видят причину этой трагедии в конфессиональном разделении христиан. У авторов отсутствует слово «истина», там действует другое понятие – «выгода» (прагматика). А может ли существовать без истины самое высшее благо, которое должно быть целью жизни христианина: богообщение? Если нет, то Церковь и Православие, соединенные с ересью, перестают быть Истиной и теряют силу освящать и спасать. Зачем же тогда они нужны? Нам совершенно безразлично в сотериологическом плане, завоевал ли древнехристианские регионы ислам или там осуществило свою экспансию католичество. Только можно утверждать, что католики действовали бы более жестко по отношению к православным, чем мусульмане, как это было во время крестовых походов. По мнению протоиерея Виталия Борового, православные, отвергающие экуменизм на основании канонического устава Церкви, проявляют не твердость в вере, а «конфессиональную гордость и самодовольство». Слова «конфессиональная гордость» являются бессмысленностью, хлестким названием, под которым скрывается умственная пустота. Основой православной жизни является смирение и покаяние. Этими чувствами, как бы нитями, пронизано все храмовое богослужение. Пусть автор укажет, в чем «наша конфессия», - так он безразборчиво называет Православие, - располагает людей к гордыне. Слова «конфессиональная гордыня» именно намекают на то, что это не личная гордыня, как грех, живущий в каждом потомке Адама, а гордыня, связанная с конфессией. Возможно, авторы считают, что православная каноника, ограждающая нас от духовного общения с еретиками, является одновременно плодом и источником гордыни. Обвинить Церковь в гордости – это почти то же самое, что обвинить Бога в гордости. Грех гордости – универсальный грех, свойственный каждому человеку, только в различной степени. Православные, как и все люди, должны постоянно бороться с гордостью, подавлять ее выплески, и если временами побеждаются ею, то не из-за своей церковности, а вопреки духу и учению Церкви, то есть из-за своей невоцерковленности. Итак, протоиерей Виталий клевещет на Церковь, упрекая ее в какой-то неведомой нам гордыне. Затем почтенные авторы к словам «конфессиональная гордость» приписывают еще слово «самодовольство», как будто свойственное православным христианам, желающим сохранить в чистоте веру своих отцов от экуменической коррозии. Самодовольство – это один из видов гордыни, грех против самих основ христианской нравственности – «духовной нищеты» и смирения. Самодовольство вовсе не является силой, удерживающей православных от сектантской агрессии и теософской беспринципности. Напротив, агиография свидетельствует нам о том, что во времена гонений люди гордые и самодовольные первыми оказывались отступниками от Православия. Человек самодовольный легко переменит свою веру, если посчитает это выгодным для себя. Протоиерей Виталий, Вы допустили небольшую ошибку в словообразовании: мы не самодовольны, а довольны, - довольны своим Православием и считаем его величайшим даром Божиим, которого мы недостойны. А экуменисты, по-видимому, не вполне довольны Православием, и поэтому хотят восполнить его опытом различных конфессий и сект. Например, испытать новые эмоции на совместных молитвах с квакерами, пятидесятниками и т.д. или посмотреть ритуальные танцы язычников и представления псевдохристианских сект. Я вовсе не утверждаю, что сами авторы статьи столь радикальными методами освободили себя от конфессиональной гордыни; а только хочу указать логическое осуществление их советов, уже воплощенное в экуменической практике. Но это все частности. А мы должны найти отправную точку, где начинаются наши расхождения, и ответить на кардинальный вопрос: возможно ли спасение вне Церкви и существует ли какая-нибудь другая благодатная Церковь, кроме Православной, которая была бы единой с Небесной Церковью. Если спасение может осуществляться вне Православной Церкви, если имеются еще другие благодатные церкви, как несколько Тел Христа, то тогда надо решительно осудить деяния Вселенских Соборов, отлучивших еретиков от церковного единства (отсекших их от живого Тела Церкви, чтобы они своей духовной ложью не влили бы яд в ее кровь). Тогда надо отказаться от догматики и каноники, которые были утверждены на этих «братоубийственных» Соборах. Тогда должен стать вопрос о новом подходе к феномену святости, который не допускал бы канонизации и деканонизировал тех церковных деятелей, которые прерывали общение с еретиками, то есть нам необходимо будет отказаться от своей истории, своего вероучения, от своей экклезиологии и перейти к протестантскому анархизму. Если же спасение возможно только в Единой Церкви, которой является Православная Церковь, то тогда вопрос о том, что лучше – католичество или мусульманство, иеговизм или кришнаитство – отпадает. Нельзя сказать, какое лекарство лучше или хуже, если оно не дает исцеление умирающему; с какой высоты безопаснее сорваться в раскаленное жерло вулкана; на какой кровати лучше умереть – на деревянной или железной; на каком корабле утонуть в море – маленьком или большом, вдалеке или вблизи от берега. Если христианские конфессии не обладают спасающей благодатью и средствами, соединяющими человека с Божеством, то они не имеют преимущества перед другими религиями мира и даже перед атеизмом. Во время нашествия монголов на Русь и Европу высокопоставленные католические дипломаты предлагали Батыю принять католичество, обещая, что Ватикан поможет стать ему владыкой всего мира. Было ли лучше для Православия, если монгольская орда приняла бы католичество? Скорее всего – хуже. Рим поспешил бы с помощью монгольского оружия искоренить Православие. Святой князь Александр Невский знал, что с татарами можно договориться, а с католиками – нет. Он избрал единственно правильное решение: покориться татарам и бросить все силы на защиту Православия от агрессии католиков – тевтонского ордена и шведов. История крестовых походов свидетельствует о том, что православным в Палестине, в том числе православному духовенству, приходилось испытывать большее угнетение со стороны католиков, чем от мусульман. Поэтому «крокодильи слезы» экуменистов о том, что из-за разделений христианство проигрывало свои позиции на Востоке – это психологический прием, а не историческая правда. Если Православие не отделило бы себя от лжеучения и не оказывало бы всенародного сопротивления агрессии, идущей с Запада – более страшной, чем с Востока, то Православия уже давно бы не существовало. Его уничтожил, ассимилировал и поглотил бы католический мир, и на сегодняшний день мы были бы католиками или протестантами. Не «летучими мышами, боящимися света», а «дальнозоркими орлами» были Отцы Вселенских Соборов и их преемники в лице Фотия и Марка Ефесского, которые видели, что ожидает Православие, если оно сольется с ересями, а не обособит и не защитит себя.Авторы приводят возмутительные слова Карташева, с которыми, разумеется, согласны: «…они (христиане А.Р.) сами виноваты в своих разделениях и в услаждении этими разделениями. Не хватало любви христианской и вот Церкви разделились. Разве это не грандиозное, соблазнительное преступление – разделение Церквей?» (стр.7). Карташев – историк Церкви, следовательно, он должен знать о дискуссиях, соборах, святоотеческих посланиях, имеющих целью указать еретикам на их ошибки и не дать им погибнуть. О каком «услаждении» может быть речь? Неужели святой Игнатий Богоносец – ученик апостолов Петра и Иоанна – услаждался при мысли, что еретики погибнут, когда запрещал христианам общаться с ними и предостерегал от их учения поместные церкви? Неужели святой Поликарп, названный «отцом всего Востока», злорадствовал, обличая гностиков, как «первенцев сатаны»? Неужели святой Иоанн Златоуст, святой Василий Великий и другие отцы, обличавшие ереси и расколы, страдали дефицитом христианской любви, которой переполнены Карташев и современные экуменисты, и радовались вечной гибели ариан и македониан? Разве православные, не пожелавшие стать католиками, хоты бы в форме навязываемой им унии, совершили «грандиозное и соблазнительное преступление»? Сам Карташев являлся министром исповеданий России при Временном правительстве, которое враждебно относилось к Церкви. Для осуществления своих идеологических планов им нужны были люди, скептически относящиеся к христианству, точнее к Православию. Такими были Карташев и Львов. Что касается деятельности Карташева в Богословском Институте в Париже, то, по свидетельству Флоровского, этот Институт субсидировали антихристианские силы, и в нем преподавали профессора преимущественно либерального направления. Неужели Карташев, Булгаков, Зеньковский и Хуфт являются авторитетами для православных теологов, а их произведения – источниками для цитаций?В главе «Христианское разделение на Востоке» авторы датируют гностицизм II-ым веком, что не соответствует историческим документам и даже самому Священному Писанию. Уже во времена апостолов существовали гностики, с влиянием которых боролись апостол Петр, апостол Иоанн Богослов и их ученики. Апостол Павел предостерегал христиан от общения с еретиками, а также увлечением бесплодной философией, по-видимому, гностическими космогониями. Родоначальником одного из гностических течений, обличаемом в Апокалипсисе, был диакон Николай Антиохиец, современник апостолов. Для чего нужна была эта, казалось бы, незначительная фальсификация, уважаемым авторам? По нашему мнению, для того, чтобы по возможности скрыть тот факт, что анафематизмы еретикам берут свое начало от апостолов, которых экуменисты не решаются прямо и во всеуслышание обвинить в «дефиците любви». Авторы пишут, что «Византийские императоры и иерархия патриархов Константинополя, Александрии, Антиохии и Иерусалима предпринимали на протяжении нескольких столетий (VI-Xвв.) различные попытки и усилия богословско-церковного характера (полемика, собеседования, переговоры и т.п.), административно-государственного порядка (лишение кафедр, ссылки, преследования, принуждения и даже политический компромисс), чтобы возвратить отделившихся в лоно Православной Церкви. Все усилия потерпели неудачу, ибо движущими их мотивами были те же нецерковные, небогословские факторы национально-политического характера, которые лежали в основе разделений и привели к отделению» (стр.8). Здесь авторы словно забывают о самом главном универсальном факторе возникновения ереси – о грехе, который проявляется в области сознания в виде мировоззренческой лжи. Отец ереси – гордость, а мать – страстность, действующая через интеллектуальные мечтания. Уважаемые авторы в этом вопросе недалеко ушли от Энгельса, приписывающего возникновение средневековых ересей борьбе горожан с господствующим феодальным классом, с той разницей, что экономическо-социальную подкладку экуменисты подменяют национально-политической, то есть они остаются на позициях неверующих религиоведов. Позвольте спросить авторов: а разве до Миланского эдикта (313г.) не возникали ереси, и Церковь не боролась с ними? Ведь тогда у ересей не было ни национального, ни политического стимула, а Церковь была гонима самим государством. Значит, возникновение ересей и борьба Церкви с лжеучениями имеет другие, более глубокие причины, чем государственно-национальный прагматизм, и объяснения авторов мы должны признать вульгарными и носящими в себе инерцию материалистического мышления. Экуменисты хотят объяснить неудачи прежних попыток к единству факторами политического характера, так как будто эти факторы отсутствуют в современном экуменизме, и движущей силой его является только бескорыстная, всеобъемлющая любовь, которая нашла себе достойное место в сердцах зачинателей и деятелей. Но на самом деле, как раз за экуменическим движением стоят вполне реальные политико-экономические силы. Авторы развертывают впечатляющую картину падения христианства на Востоке, когда прежде христианские регионы оказались под господством ислама. По их мнению, в этом виноваты «разделившиеся и враждующие друг с другом христиане» (стр.9), то есть беда в том, что экуменизм запоздал на 15 столетий. Многоученые авторы оказываются не в ладах с исторической фактологией. Нередко страны, исповедующие Православие, которые, по мнению авторов, должны были стать военным монолитом перед лицом ислама, воевали между собой, например, Византия, Болгария и Сербия, и призывали на помощь магометанские войска против своих единоверцев. Особенно ожесточенные войны велись в течение столетий между Византией и Болгарией. Поэтому утопическая картина военно-политического единства христиан, которое не осуществлялось, якобы из-за вероисповедальных разделений, опровергается самой историей. Разве часто одна православная страна вынимала меч в защиту другой во время мусульманской агрессии, а не старалась оторвать часть провинций у своего обессиленного соседа? Авторы словно забывают один факт, а именно, что христианство – это не только вероисповедальное наименование, но образ жизни и верность христианским идеалам. Христос назвал своих последователей «малым стадом». В христианских странах даже в период их расцвета, как ни парадоксально, но христиан, то есть мыслящих и живущих по Евангелию, было меньшинство. Не исторические ситуации, а внутреннее отпадение от идеала христианства послужило причиной трагедии на Востоке, и более всех были наказаны те, кому было дано больше других познать истину, то есть православные. Бог отнимает у христиан то, что они сами оставили уже раньше; отнимает видимое, когда они теряют невидимое – сам дух христианства. Об этом говорили Святые Отцы, считая, что единственное спасение Византии в покаянии и очищении нравов. Протоиерей Виталий Боровой объясняет причину политических трагедий на Востоке совсем в другом ключе, а именно, в том, что православные не стали прагматиками до конца и не посчитали себя едиными с еретиками, то есть грубо говоря, не продали своей веры. Как видно, у авторов граница между Православием и ересью стерлась во время экуменических контактов. В магометанских странах число православных все более уменьшилось, но все-таки Православие не погибло. Но как поступило с православием католичество? В Западной Европе оно было просто-напросто уничтожено. Примером этого служит Каламбрия – Южная Италия, и в какой-то степени Ирландская Церковь, основанная греческими миссионерами. Там, где католицизм встречался с уже сложившейся православной структурой, он тотчас начинал разрушать ее. Когда власть захватывали еретики, то они преследовали православных с еще большей настойчивостью и жестокостью, чем иноверцы, например, несториане (в странах Средней Азии VI-XIVвв.). Столетнее владычество готтов-ариан в Северной Африке представляло собой мартиролог мучеников за Православие. Православным в католических и протестантских странах жилось тяжелее, чем под властью магометан. В России период, называемый «бироновщиной», когда Православие унижалось и уничтожалось (особенно монашество), должен показать нам, что судьба православных, попавших под власть протестантов, не многим лучше ига католичества. Авторы предпочитают умалчивать об этом и сетовать на то, что православные сохранили свою веру; они не придают значения тому, что, если бы мы были в единстве с еретиками, то сами превратились бы в еретиков и лишили бы себя вечной жизни. Очевидно авторов не особенно пугает такая перспектива. На странице 15-ой авторы пишут: «Печальный грех разделений привел к тому, что христиане (и на Востоке и на Западе) как бы смирились и свыклись с уродливыми язвами разделенного христианства и стали жить раздельно, изолированно друг от друга, в постоянной полемике, соперничестве и вражде. В результате этого наступил упадок (кризис) веры, отход от Церкви, рост секуляризации в обществе, распространение неверия, широкое распространение ислама, восточных мистических и оккультных движений и культов, фундаменталистских сект и разного рода парарелигиозных новых течений и групп». Нас удивляют слова «…христиане как бы смирились и свыклись с уродливыми язвами разделенного христианства и стали жить раздельно, изолированно друг от друга…». Уродливые язвы представляют собой причину разделений – ереси, о чем умалчивают наши авторы: а само разделение произошло в результате невозможности соединить истину с ложью. Поэтому разделение было необходимой мерой для ограждения истины, для того, чтобы христианство не превратилось бы в лжехристианство, а Апостольская Церковь – в «церковь лжи». Когда невозможно единство, то раздельная форма жизни, то есть религиозная автономия, может быть является наиболее целесообразной формой сосуществования. Так же странно, что авторы одновременно порицают полемику и изоляцию; что же они хотят? Не принесшая результатов дискуссия переходит, или в разделение (по их выражению, «изоляцию») или в полемику. Ни одно, ни другое не нравится нашим авторам. Какой же выход предлагают они? Уже в предыдущие века были в основном исчерпаны все доводы в пользу и против православия, католицизма и протестантизма, значит, по сути дела, остается одно: искусственное создание общей платформы на основе догматического минимализма, а именно, совместное соглашение о том, что для спасения необходимы только два догмата; вера в Святую Троицу и Христа как Спасителя мира, а остальное можно отнести к области теологуменов и богословских мнений, принадлежащих к традиции, но не имеющих решающего значения для объединения церквей. Далее авторы считают, что грех разделения был причиной «…распространения неверия…, ислама…, оккультных движений» и т.д. Никакой материалист, магометанин, оккультист и т.д. не скажет, что причиной его мировоззрения или веры явилось разделение христианских церквей. Вряд ли душа Карла Маркса могла бы заявить, что толчком для написания «Капитала» послужил спор между патриархом св. Фотием и папой Николаем. Или современные иеговисты признали бы, что их секта является отдаленным следствием отпадения Римского патриархата от вселенского Православия. Вряд ли можно серьезно думать, что ислам возник как протест против разделений в христианстве, когда в самой Аравии господствовало язычество. Причины отпадения от Церкви надо искать в духовно-нравственной сфере – в интеллектуальной гордыне ересиархов, противостоящих разуму Церкви, в потере евангельских идеалов, а иногда в желании эмансипировать себя от моральных законов. Вряд ли Лютер решил, что, если патриарх Михаил и папа Иоанн не нашли общего языка друг с другом, а Флоренская уния провалилась, то ему надо сбросить монашеские одежды и стать глашатаем реформации. Поэтому мы считаем такой взгляд на историю астигматичным и вывод авторов надуманным и фальшивым. Далее авторы говорят, что «В результате этого появилось экуменическое движение, как движение христианского покаяния, обновления, возрождения и призыва к совместным усилиям по восстановлению христианского единства во исполнение заповеди Господа о единстве всех христиан в Единой Святой Соборной и Апостольской Церкви». Попытки к примирению существовали всегда, но они редко оканчивались успехом, так как православная сторона считала, что единство вне истины невозможно; что в мистическом плане это будет единством не во Христе, а против Христа. Экуменизм действительно новое явление, но причины и условия его возникновения это не вдумчивый, объективный и честный анализ истории, а религиозный индифферентизм, который вычеркнул из словаря экуменизма слово «истина». Православный, вступив в экуменическое движение, должен превратиться в какого-то двуликого Януса: в своей церкви он будет говорить, что использует экуменические организации, как трибуну для свидетельства того, что учение Христа сохранилось только в Православной Церкви во всей полноте и неповрежденности, а на экуменических ассамблеях станет заявлять совсем о другом: о взаимных усилиях для того, чтобы осознать участников экуменизма единым телом Христа. У себя дома он будет говорить о возможном возвращении еретиков в Православие; а в гостях, в Женеве, - о взаимном духовном обогащении церквей, конфессий и деноминаций, то есть говорить об обогащении Православия через опыт и «духовность» еретиков.-----------------------------------------------------[1] - Характерно, что авторы приводят евангельский стих в сокращении. Вот полный текст цитаты: «Отче святой! Соблюди их во имя Твое, тех, которых Ты мне дал, чтобы они были, как и Мы».Могут ли быть православные в единстве с еретиками по подобию единства Лиц Святой Троицы, как предлагают это апологеты экуменизма?[2] - Ап. Иоанн запрещал верующим принимать еретиков (докетов) в свои дома и даже приветствовать их.( продолжение далее )