Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Все, все, что гибелью грозит Для сердца смертного таит Необъяснимы наслажденья Бессмертья, может быть, залог И счастлив тот, кто средь волненья Их обретать и ведать мог. (А.С. Пушкин Пир во время чумы .) Постановка вопроса о природе страха в экстремальных ситуациях необыкновенно значительна. Как интересно было бы научиться управлять своим страхом! Это дало бы возможность правильно ориентироваться в любой экстремальной ситуации. При ознакомлении с материалами о страхе в экстремальных ситуациях несколько удивляет фейерверк субъективных ощущений, причем все эти ощущения осознаются как бесконечно значимые. Думается это не совсем верно. Проблема страха, а точнее как от него избавиться, всегда волновала человечество. Все светила психиатрии ХХ-го века (не говоря уже о Фрейде и Юнге) пытались определить природу страха, особенно в тех случаях, когда она возобладала над всеми чувствами человека и вызывала болезнь. Во всяком случае, сейчас безуспешность этих усилий очевидна: все запутывается бесконечным разнообразием субъективных переживаний. В нашей статье мы не будем касаться тех аспектов страха, о которых писали психоаналитики, мы рассмотрим ощущения людей, попавших в экстремальные условия с точки зрения религиозной практики и философии, поскольку такой подход поможет нам систематизировать бесконечно многообразную гамму чувств экстремалов и выявить нравственные приоритеты. В юности одному человеку пришлось долгое время заниматься восточными единоборствами в результате чего в его жизни появилось новое очень значимое осознание страха (в поединке) как внутреннего знания о себе. Известно, что в поединке один из соперников часто уступает до начала сражения. Если в чисто боевых видах единоборств это происходит не всегда (плохо работает внутреннее чувство), то в стилях, связанных с внутренней практикой сражения, как правило, не бывает: оно просто не нужно, достаточно посмотреть в глаза сопернику. После этого ты просто внутренне знаешь, что он уступит или ты сам чувствуешь необъяснимый страх. Это работает на практике, страх можно проверить: если вступишь, то проиграешь. Причем интересно, что внутреннее знание о себе некоторым таинственным образом связано с тем крайним рубежом, который ты преодолел на тренировке: другими словами, насколько ты пересилил себя (не так ли в какой-то мере во всяком спорте?). Поэтому самый опытный наставник говорил так: тренировка начинается с того момента, когда ты довел себя до полного изнеможения, важно только то, что сделано после этого момента . Таким образом, преодолевая это состояние, ты приобретаешь реально ощутимое новое внутреннее знание о себе, это знание (что-то наподобие внутреннего достоинства, другими словами, решительность идти до конца) дает силу в дальнейшем побеждать в любых ситуациях и в каком-то смысле гарантирует отсутствие страха. Во всяком случае, несмотря на особенности различных восточных религиозно-философских доктрин, практика сводится примерно к одному: волевой выход за пределы своих возможностей дает новое осознание себя. Такая практика реально работает , поддается эксперименту, ее можно проверить. Важнейшее и необходимое следствие у человека почти исчезает страх как таковой. Способствует этому в основном религиозная подоплека: на таком феномене основан менталитет китайцев, отчасти японцев, индусов, т. е. народов, чье культурно-историческое развитие было связано с восточными религиями (основной тезис которых: человек это нечаянно выплеснувшийся Бог, Которому необходимо вернуться обратно ). Такому выплеску боятся, конечно, нечего. Важность примера, приведенного выше, в том, что его можно свободно экстраполировать на любые человеческие отношения. Наиболее свежий и яркий образец: новая книга известного американского публициста Павла Хлебникова Разговор с варваром . Думается, эта книга со временем станет бестселлером, собственно уникальным в ней является взгляд на русских со стороны чеченца. В ней рассказывается о главаре чеченской мафии в Москве (90-е годы) Ходже Нухаеве. Попав в Москву студентом МГУ, этот молодой человек за считанные годы создал такую мафиозную структуру, которая отжала русских бандитов и контролировала весь торговый сектор столицы почти в течение 10-ти лет. Преимущественный интерес представляет собой описание столкновений с московским преступным миром, которые Нухаев выигрывал часто одним словом или взглядом. Сам он так определяет боевое кредо: если твой противник почувствует, что ты готов идти до конца, то он обязательно уступит . Т.о., при соответствующем душевном устроении ты почти не рискуешь в экстремальной ситуации. Таким образом, отсутствие страха это присутствие внутреннего достоинства. Это положение можно элементарно проверить. Например, если какой-то подросток на ваших глазах оскорбляет старого человека, то вы можете совершенно безопасно смирить его самого. Очевидно, что у такого человека нет внутреннего достоинства и он не готов идти до конца, он всегда в последний момент уступит. Так работает на деле внутреннее достоинство, таков принцип существования преступного мира вообще. Впрочем, Нухаев обосновывет волевое устроение (внутреннее достоинство) чеченцев исключительно национальной особенностью: воспитанием детей как бойцов с раннего возраста. Например, чеченцы не бьют детей, т. к. боятся, чтобы ребенок не сал трусом это позор для всего семейного клана. Действительно, в национальном чеченском эпосе воспет гордый воин: убийца, захватчик-грабитель и вор (конечно, не у своих (!)). Это очень впечатляет. Тем не менее, при сравнении этого героя с былинными русскими богатырями возникает впечатление бесконечной подмены: добро и зло в чеченском эпосе безнадежно перепутаны. При этом во главу угла ставится чувство религиозной неприязни. Определяющую роль в культивировании боевого духа чеченцев играет именно ислам, он же является и их алиби, а грабеж именуется в народных легендах газават священная война. В данном случае о совести вообще неудобно говорить. Оба вышеприведенных примера приводят нас к необычному выводу: внутреннее устроение человека (волевое устроение внутреннее достоинство а в православной терминологии, гордость), выражающее отсутствие страха, очень тесно связано с его религиозным мировоззрением. А правильнее сказать, что соответствующая религиозная практика избавляет своих адептов от чувства страха (в том числе к сожалению часто и от совести). Это заставляет нас предположить, что страх и совесть как-то таинственно связаны. В таком случае, возникает парадоксальный вопрос: каким образом христианские народы, например русский, выжили в историческом окружении профессиональных национально-религиозных боевиков ? Ведь напротив, русский народ реально воплотил в жизни христианские идеалы: непротивление злу и нелицемерное смирение, на этих критериях возросла душа народа. А с другой стороны, историческая логика показывает, что во все исторические эпохи в мире не было бесстрашнее русских воинов, мореплавателей, первопроходцев, т.е. экстремалов по преимуществу, ими восхищался весь мир. Наиболее интересным раскрытие этого парадокса окажется на примере русского гусара, т.е. профессионального экстремала , иеросхимонаха Антония Булатовича. Изучая его биографию, трудно поверить своим глазам, настолько она необычна. Не случайно писатели Ильф и Петров воспользовались биографией Булатовича при создании рассказа о гусаре-схимнике , включенного в 12-ю главу романа 12стульев (украсив повествование любовными похождениями героя, посади свинью за стол, она и ноги на стол ), другого подобного прототипа в мировой истории нет. Антоний Булатович происходил из графской семьи, родился в 1870 году, закончил лицей и получил чин офицера, отличаясь от других, пожалуй, особенным благочестием, в кармане гусарской жилетки, где обычно носили фотографии любимых женщин, он носил карточку св. Иоанна Кронштадтского, с которым был близко знаком. Во время колониальных войн Булатович несколько раз был в Эфиопии, где за свою храбрость очень быстро стал приближенным местного царя, негуса Менелика: помогал ему покорять местных туземцев, охотиться на слонов, открывать новые земли, одним словом рисковал жизнью ежедневно. Затем, вернувшись, в Маньчжурии усмирял восстание боксеров , после чего принял монашество на Афоне, где стал идеологом и вдохновителем учения имяславцев, вплоть до того, что в храме водил монахов в атаку на игумена, что в конечном итоге перед революцией привело к вооруженному вмешательству русского правительства и разгрому русского монашества на Афоне. Более всего биография Булатовича поражает тем, что его набожность проявилась не в елейном языке или уклонении от убийства, а в непреодолимом стремлении к экстремальным ситуациям и невообразимом мужестве в бою. Секрет такого необычного благочестия раскрывает сам Булатович. По словам современника, Булатович воспринимал войну не как печальную необходимость, а как нечто светлое, хорошее, святое: он искал войны и военных приключений, жаждал их (сравните с житием Антония Великого). Во время военных действий он вместе со своим эскадроном постился и читал Евангелие по главе в день. Минута боя, говорил Булатович, самый благородный, святой момент. Нет выше этого момента. Разве бывают тогда у человека злоба, расчеты, лукавство, сребролюбие и другие пороки? К каждому бою он готовился, как к смерти, очищая свою совесть. Считал, что людям порочным нельзя идти на войну, ибо по-настоящему храбрым может быть только человек нравственно чистый: малейшее пятно и появляется трусость (сравните с описанием неудавшейся казни Ф.М. Достоевского). Сравнивал войну с причастием, к которому надо готовиться всей жизнью. Войны оборонительные ставил особенно высоко: Святы войны оборонительные. Они Божье дело. В них проявляются и чудеса храбрости. В войнах наступательных таких чудес мало . Как говорил Антоний Булатович, только чистая совесть позволяет остаться невредимым в бою, при встрече со смертью: если ты осознаешь себя совершенно чистым, ты всегда ударишь первым, а если есть хоть малейший грех на совести, в самый важный момент твоя рука дрогнет Надо ли замечать, что Булатович ни разу не был тяжело ранен? Таким образом, встреча со смертью была для Булатовича таинственным очищением если хотите внутренним духовным деланием. Конечно, образ схи(!)монаха - богослова - экстремала (как и яркая личность) искушал всех, кто к нему прикасался, он слишком необычен для обыденного сознания, как впрочем, и само Евангелие (чаще всего осознаваемое и принимаемое избирательно). Необычным кажется полное отсутствие у Антония страха смерти и более того стремление к встрече со смертью. И все-таки в этом отнюдь нет ничего необычного. К этому заключению приводит нас краткий экскурс в аскетику: важнейшее духовное делание в православной аскетике память смертная, помни последняя твоя и во веки не согрешишь . По словам еп. Феофана Затворника на практике добиваться этой памяти каждый должен как ему удобнее, что на тебя воздействует сильнее всего, то и надо использовать: молитву, чтение или что-то еще (в конце концов, деревянный гроб). Именно в этом смысле прп. Симеон Новый Богослов говорит: оставьте меня, позвольте мне умереть перед лицом Бога моего, не отвлекайте меня и не давайте мне пищи и пития, я хочу остаться один на один с Создавшим меня . Прп. Симеон каждый день совершал литургию, и эта Встреча было для него своего рода ежедневным умиранием один на один (сравните у Булатовича: встреча со смертью причастие духовному миру). Да и может ли встреча с Богом восприниматься как-то иначе? Для кого-то, чтобы остаться один на один необходимо через смерть подняться на гору и почувствовать восторг от величия и красоты Божьего творения, простирающегося вокруг это самый простой путь. Но совсем не обязательно подниматься куда-то, можно эту гору иметь всегда с собой, например в виде литургии или Евангелия, или же просто реального осознания своего положения в мироздании перед величием Творца. Повседневные заботы о комфорте, близкие, друзья создают иллюзию единства, шкала ценностей неизбежно смещается и часто сползает очень далеко, но перед смертью каждый оказывается один, нельзя к смерти подойти вдвоем. Точно так же встреча с Богом может быть только один на один это особенно отмечал прп. Симеон Новый Богослов (у него есть гимн, специально посвященный этому вопросу: Один (Бог) встречается только с одним). У каждого человека одна совесть, невозможно совесть разделить на двоих. Не случайно еп. Феофан Затворник писал: если ты должен принять важное решение и не знаешь как поступить поставь себя перед смертью и никогда не ошибешься . Наконец, прот. Владимир Воробьев как бы подытоживая все это говорит: Духовный человек это тот, кто может выстаивать перед искушениями (в идеале смертельным страхом) в одиночку . Таким образом, альпинист перед лицом опасности мгновенно обретает реальное видение вещей, все его поступки в мгновение ока попадают в правильную систему координат, и им легко дать правильную оценку. Это есть проверка жизни отдаленный аналог исповеди или первая часть таинства покаяния. Именно в этом смысле страх является очищающим. (Не путать со страхом после фильмов ужасов, от которого страдает 98% населения, то симптом психического расстройства (так наз. малая психиатрия).) Подводя итог, интересно заметить, что не всякий человек, встретивший смертельную опасность оказывается перед Богом. Если для адепта восточных религий смерть не страшна, она ведет к соединению с подобным ему абсолютом, т.о. смерть это фактически философская спекуляция, в таком случае и страх не имеет смысла (сам испытывал полное отсутствие страха при смертельной опасности, вместо страха интерес). Для человека, исповедующего ислам, смерть гораздо менее значима, чем потеря внутреннего достоинства, поверим Нухаеву, ведь это действительно достойный человек. Он доказал свое достоинство сотнями убийств, тысячами изнасилованных и отправленных по рукам русских девушек, миллионами русских мальчиков, посаженных на иглу, все это давно уже вокруг нас (стоит ли в священной войне обращать внимание на такую мелочь, как страх смерти?). Для христианина встреча со смертельной опасностью самый благородный, святой момент жизни (при условии чистой совести), нет выше этого момента, это встреча с любящим тебя Богом. В этом случае страх и трепет естественны кто не боится чем-либо (например, неряшливостью при венчании) оскорбить любимого? Здесь не сработает решительность идти до конца , ее не к чему приложить при Встрече. Впрочем, можно приложить до Встречи в форме решимости (целеустремленности) к предварительному очищению совести: как говорил прп. Серафим, сейчас мало святых, потому что у христиан нет решимости (сравните ап. Иоанна: боящийся не совершен в любви ). Феномен отсутствия страха существует и в православной аскетике: святые не имели страха в опасности. Впрочем, природа этого феномена совершенно иная: святые победили свою природу, которой страх естественен, а по выражению Лествичника, где природа побеждена, там познается пришествие Того, Кто превыше естества . Таким образом при правильном духовном устроении отсутствие страха это есть присутствие Бога. Тот же, кто ничего не исповедует, тем не менее, имеет в себе внутренне духовное знание, вложенное в человека при сотворении, о том, что наша жизнь имеет смысл (это знание не нуждается в доказательствах). Такой путешественник по жизни боится смерти, а почему объяснить не может: один раз совершит он мужественный поступок, а другой раз испугается. Так и не может человек в себе разобраться (то боится то не боится), заблудился в трех соснах. Нет конечной цели, т.е. отсутствует система координат, в которой можно правильно оценить ситуацию, все строится на запутанных мимолетных чувствах. Это подобно тому, как в астрономии траекторию любой планеты можно рассчитать и в системе Коперника (земля движется вокруг солнца), и в системе Птоломея (солнце движется вокруг земли). В первой расчет очень прост, но и во второй теоретически возможен, хотя необыкновенно сложен, представьте себе какого характера будет эта траектория! Наконец, становится очевидным, что правильное понятие о Боге это не философская спекуляция, это вещь, которая реально работает на практике. Феномен страха вещь совершенно субъективная, но для того, чтобы понять его правильно, необходимо рассматривать страх относительно какой-либо точки отсчета или некоторым образом в системе координат. Понятие страха самого по себе просто не имеет смысла, как часто бывает бессмысленна сама психическая жизнь человека: его мысли, желания, мечты. Особенно это хорошо видно в конце жизни, а в молодости как правило захватывает, как сказал А.С. Пушкин, жизни мышья беготня , ослепляют блестящие предметы . Т.о., постановка вопроса о природе страха в экстремальных ситуациях это есть ни что иное, как поиск системы координат. Для психически здорового человека, осознавшего свое реальное положение в мироздании в отношении к Богу, существует только один страх это страх греха. В этом смысле реальное положение человека в духовном мире удобнее всего сравнить с положением альпиниста, уцепившегося одной рукой за выступ скалы и висящего над пропастью: перехватывает дыхание, деревенеют руки, становится понятно, что упадешь, сработает ли страховка, ты узнаешь только лишь тогда, когда будешь падать. Ужас в том, что сознание совершенно ясное, хоть бы немного замутилось! Именно такова логика духовной жизни: когда приходит искушение, то оно всегда сильнее нас (это ощущает каждый человек, ясность сознания этого ужасает), какое-то время ты висишь между жизнью и смертью, проверяешь страховку (вопиешь к Богу), но не чувствуешь ее, потом пальцы медленно разжимаются И в этот момент тебя подхватывает страховка Божественная помощь. Это состояние балансирования над бездной между духовной жизнью и духовной смертью (а именно смертельный страх) совершенно реально, впрочем, к сожалению, не для всех: многие о страховке не имеют ни малейшего понятия, ни разу не испытали ее и каждый раз сами прыгают в бездну. Как известно, у парашютистов страховки не бывает. Ищущий да обрящет, толкущему да отверзется! Статья Андрея Захарова.