Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Предлагаю уважаемым участникам Форума рецензию на нижеупомянутую занимательную книгу Прохорова о России. Парадокс двойственности Книга о том, как устроена Россия (рецензия на книгу А. П. Прохорова «Русская модель управления» - М. ЗАО «Журнал Эксперт», 2002.) Вопрос о тяжелой и до конца непонятой исторической судьбе нашей страны будоражил интеллект многих мыслителей прошлого и современности. Трудно предположить также, что ситуация в этом отношении как-то изменится в будущем. Учёные-обществоведы и просто интеллигентная публика не оставляет в покое этот «вечный вопрос», пытаясь как объяснить специфический феномен российского общества, так и прописать соответствующие рекомендации о том, что и как следует в нём улучшать. Проблема, однако, состоит в том, что при дефиците понимания, присущем многим авторам, трудно рассчитывать и на высокое качество рекомендаций. Можно порадоваться, что рецензируемая здесь работа содержит глубокий анализ закономерностей социально-экономического развития страны. При этом автор не прибегал к использованию сложных теоретических конструкций и аналитического инструментария, от чего следует признать, его работа особенно не проиграла. Сильной стороной работы можно считать обширность используемого фактологического материала – список литературы превышает 350 источников, значительная часть которых имеет исторический характер. Соответственно в своей работе автор иллюстрирует тезисы и выводы огромным числом исторических примеров, что делает чтение более увлекательным. Автор анализирует российскую модель развития, посредством управленческих концептов, имея на это, как полагаем, полное право. Ведь в отличие от европейской цивилизации, в которой на протяжении средневековья и постсредневековья сформировались автономно функционирующие от государственной власти институты гражданского общества, во многом обусловившие в дальнейшем успешное развитие также и рыночной экономики, в России сформировавшаяся государственная управленческая вертикаль существенным образом ограничила возможности развития страны по европейскому сценарию. Российское государство смогло создать масштабный мобилизационный механизм, позволивший аккумулировать и перераспределять имеющиеся в стране ресурсы. Этот механизм обеспечивал также зависимость всех составляющих экономической системы от органов центрального управления, которое таким образом формировало и воспроизводило специфическую «русскую» модель управления. Центральным звеном этой модели стал как раз, упомянутый мобилизационный механизм. Благодаря последнему государство оказалось способным периодически обеспечивать концентрацию значительных материальных и людских ресурсов на нужных направлениях, что было особенно актуально в критические периоды истории страны (войн или радикальных реформ). Ресурсы эти, как правило, расходовались недостаточно эффективно, но результативно – т.е. несмотря на перерасход ресурсов (когда, например, в военные годы Россия позволяла себе потери несравнимые с потерями противника), поставленная задача, как правило, решалась, и к тому же часто это достигалось в рекордно короткие сроки. Однако такая «работа на износ» истощала ресурсы и население страны, в том числе и государственный аппарат, который нёс свои риски и потери. Естественным выходом из создавшейся ситуации был выход из нестабильной фазы, перевод работы и жизни страны в более спокойное русло. И действовавшая система управления «научилась» переключатся из нестабильной фазы в стабильную. Естественно при этом результативность работы системы резко снижалась, но такой переход позволял сохранить страну от полного истощения. Конечно, ключевую роль здесь играл централизованный бюрократический аппарат – именно с его помощью, а также с помощью встроенных в него параллельных структур, идеологического и (или) контрольного назначения (партийные, церковные структуры, органы госбезопасности и т.п.), страна попеременно могла переходить то в нестабильную мобилизационную фазу, то в фазу устойчивой стагнации. В периоды устойчивой стабильности эффективность работы госаппарата резко снижалась – на этой стадии государственные и негосударственные структуры более имитировали (саботировали) свою деятельность, чем реально стремились добиться выполнения поставленных перед ними задач. В случае если подобная «имитация» заходила слишком далеко, это могло привести к полной потере управляемости – в качестве примеров в книге приводятся окончание периодов царствования Николая I и Николая II. У всех на памяти также застойные «брежневские» годы. Интересно, что сформировавшаяся в России по Прохорову специфическая «управленческая модель» принципиально не меняла своего характера даже при смене идеологической направленности развития как это, например, произошло после революции и гражданской войны. Основы же самой системы стали закладываться ещё в эпоху формирования Московского государства, хотя отдельные элементы существовали ещё и во времена Киевской Руси. Нельзя сказать, однако, что сложившаяся система ввергала страну «в пучину тоталитаризма». У централизованной системы управления были свои ограничения, которые, как правило, руководство осознавало. По этой причине государство сознательно ограничивало своё вмешательство в низовые кластерные структуры – в первичные социальные, военные и производственные ячейки. Руководство могло ставить перед кластерами определённые задачи и требовать их выполнения, но вот уже способ решения поставленных задач определялся на низовом уровне как правило самостоятельно. При этом кластеры несли коллективную ответственность перед вышестоящей властью за результат, и такая круговая порука, несомненно, была способна успешно сплачивать и мотивировать. Примеров, иллюстрирующих этот принцип, в книге также приводится множество – классическим является здесь пример устройства сельской крестьянской общины, несущей коллективную ответственность (круговую поруку) перед государством и помещиком за надлежащую выплату подати, оброка, выполнение барщиной повинности и др. Попытки же вмешаться в функционирование низовых кластерных структур путём детальной регламентации их деятельности, как правило, давала лишь отрицательный эффект – и здесь опять можно приводить примеры из советской эпохи. Нельзя сказать при этом, что существующая система исключает конкуренцию как таковую. Подавляется конкуренция в её западном понимании, т.е. между самостоятельными агентами с типичной экономической мотивацией. Однако во время нестабильной фазы работы системы включается так называемая «конкуренция администраторов – между низовыми кластерными структурами и даже внутри них. Производственные цеха конкурируют между собой, колхозные бригады - между собой, а научные школы – между собой. Причём условия отбора здесь могут быть очень жёсткими – победителей выдвигают вперёд, наделяют необходимыми для развития ресурсами, активно прославляют и пропагандируют, неудачники же порой не просто отстраняются от активной деятельности в данной сфере, но даже могут подвергнуться репрессиям. Каковы причины образования такой специфической «русской модели»? Автор в этом вопросе возможно неоригинален, но, так или иначе, он указывает на три причины. Во-первых, это особенности русского климата. Крестьяне были вынуждены в короткий летний вегетационный период характерный для средней полосы европейской части России успеть выполнить весь необходимый объём сельскохозяйственных работ – естественно это требовало неимоверного напряжения сил и ударной работы. В то же время, на смену короткого тёплого периода приходили холодные месяцы, вынуждая крестьян к длительному застою и бездействию. Естественно на системе управления страной, подавляющее большинство населения которой до начала ХХ столетия относилось к крестьянству, это не могло пройти бесследно. Во-вторых, России периодически приходилось вести разорительные войны с кочевыми азиатскими народами. Автор делает при этом существенные разъяснения, проводя различия между войнами традиционными для европейских государств и войнами в которых участвуют кочевники. Европейские государства с преобладающим сельскохозяйственным населением имели заведомо ограниченные возможности по рекрутированию новобранцев – в случае если в ходе войны погибало более 30-40 % взрослого населения это ставило под угрозу физическое выживание нации, так как не хватало сельскохозяйственных работников для обработки земли и выращивания сельхозкультур. Поэтому если в ходе войны потери достигали критической отметки, сама война переходила в латентную форму до той поры пока совершеннолетия не достигало следующее поколение «воинов и землепашцев». В этом отношении европейские страны находились примерно в равном положении – нередки прецеденты, когда европейские войны затягивались на долгие годы, а то и десятилетия («Тринадцатилетняя война», «Тридцатилетняя война», «Столетняя война»). С кочевниками же дела обстояли иначе. Для выпаса скота достаточно было не более 10-20 % от средней численности мужского населения скотоводческих народов. Соответственно остальные оказывались не удел и могли упражняться в военной выучке и набегах на соседние страны. Тем более, что для кочевников такой воинственный образ жизни был прямым и наиболее дешёвым средством обогащения. Россия, граничившая со степными просторами Азии, зачастую становилась первой мишенью подобных набегов. Хазары, печенеги, половцы, монголы, крымские татары, ногайцы и др. на протяжении столетий постоянно разоряли русские поселения, а в случае с татаро-монголами в течение более чем двухсот лет установили господство над русскими землями. В ходе многовековой борьбы с кочевыми народами выработался механизм централизованной мобилизации ресурсов, позволяющих стране противостоять жестоким набегам. Очевидно, что успешно противостоять им помогала лишь всеобщая концентрация значительных сил даже такой огромной державы как Россия. Естественно в случае устранения угрозы страна должна была восстановить свои силы и возместить потери, переключившись в более спокойный и устойчивый режим существования. Наконец, третьей причиной формирования этой модели стали особые идеологические установки, формирующие завышенный уровень государственных притязаний. В своё время ещё Иван Грозный провозгласил Москву – Третьим Римом и в дальнейшем идея величия и мессианства Российского царство, позднее империи – явно прослеживались. Конечно, как и у всякой империи у России были при этом собственные внешнеполитические интересы и зоны влияния в мире, контроль над которыми она старалась не упустить. Например, участие страны в Первой мировой войны, закончившейся для неё столь трагично было спровоцировано как известно не угрозой прямой агрессии, а стремлением сохранить и расширить своё влияние в Юго-Восточной Европе. Идеологические установки, перераставшие в непомерные государственные амбиции, играли огромную роль и в Советском Союзе – миссия «освобождения мирового пролетариата от буржуазного гнёта» активно популяризировалась в массах. В конечном счете, замешанная на амбициях государственная идеология поставила планку требований к государству и обществу так высоко, что неизбежным следствием этого становились непомерно высокие требования к подданным государства. Государство переводило систему управления в нестабильный режим, проводило мобилизацию ресурсов и их перераспределение на решающие направления. Эти меры осуществлялись столь жёстко, что ценой колоссальных жертв и перерасхода ресурсов намеченная цель достигалась. Её достижение, предполагавшее захват новых земель, создание новых отраслей, освоение новых технологий и видов деятельности означало расширение ресурсной базы и тем самым компенсировало хищнический перерасход ресурсов, имевший место в процессе решения данной задачи. Интересно, что многие характерные особенности как социально-экономических институтов, так и обыденного поведения наших граждан обусловлены упомянутой «двухрежимной моделью. Например, это можно сказать о специфическом отношении россиян к законодательной сфере. Все знают, что в нашей стране существуют для того, чтобы их не выполнять – и данная традиция существует на Руси уже много столетий. Источник проблемы здесь видится как раз в том, чередование стабильных и нестабильных управленческих периодов поощряет принципиально разные модели поведения государственного аппарата и населения в целом. В нестабильный период поощряется конкуренция и энергичность, новаторские идеи и поиск нестандартных способов решения проблем, лояльность по отношению к руководству, инициирующему преобразования и стремление сотрудничать с ними вплоть до готовности донести на нерадивых коллег. Во времена стабильности наоборот распространение получают стереотипы поведения, стимулирующие уклонение от добросовестного выполнения своих функций и ответственности, имитацию продуктивной деятельности, скрытый саботаж. Так или иначе, но обе модели поведения, как правило, не совпадают с законодательным регламентом, поэтому как работники, так и начальство склонны закрывать глаза на расхождение практической деятельности с законодательными требованиями. Причём руководство исполнительной власти часто даже целенаправленно поощряло формально незаконные действия, позволяющие, например, результативно достичь поставленной цели. Автор приводит в пример знакомую практику советского периода, когда комитеты партии могли принуждать руководство предприятий периодически отвлекать материальные и людские ресурсы на реализацию различных посторонних относительно основных функция предприятий программ, как-то помощь подшефным колхозам. Формально парткомы законодательно не имели права давать соответствующие указания, а предприятия не обязаны были их выполнять – но практика работала по другим законам. Немало примеров автором приводится также из истории дореволюционной России. Но самое интересное и то, что даже повседневные моральные установки и бытовое поведение граждан оказались проникнуты духом двойственности отечественной управленческой системы. В зависимости от того, в каком из двух режимов управления находилась страна, в обществе получал господство тот или иной тип морали. По словам автора «русский – это тот, кто может быть в одну эпоху Стахановым или Корчагиным, а в другую – Чичиковым или бомжом. Тот, чей склад характера позволяет ему быть в зависимости от ситуации тем и другим, и есть настоящий русский». Консервативное, бережливое, устоявшееся безрисковое поведение и соответствующие ценности в один период явно контрастировали с риском, готовностью к новациям, авральщине и просто к прожектёрству, отрицанием всех устоявшихся традиционных правил, норм поведения и привычек, проявлявшимися в другие периоды. Автор и здесь приводит много исторических и литературных примеров. Он приводит также интересное объяснение, разъясняющее этот «феномен русской души». Существенным фактором, определяющим в средние века систему морально-этических ценностей, был институт церкви. В Западной Европе доминирующая католическая церковь представляла собой, по сути, надгосударственный институт – государственные структуры, как правило, не могли ощутимо повлиять на её политику и соответственно содержание вероучения, в том числе в части его прикладного этического аспекта. Поэтому в сознании многих европейцев этические нормы поведения выступали как нечто слабозависящее от текущей социальной или политической конъюнктуры и были тем якорем, который стабилизировал менталитет и образ жизни населения, позволяя ему сопротивляться резким переменам в образе жизни и отказу от традиций. В России же православная церковь, особенно после Петра традиционно занимала подчинённое по отношению к светской власти положение, выступая часто её апологетом, придавая ей ореол божественности, руководствуясь принципом «нет власти аще не от Бога». Соответственно русской церкви часто приходилось морально оправдывать действия властей, убеждая прихожан в необходимости принимать тот образ действий, который навязывался верховной властью в данный момент времени. Таким образом, на протяжении столетий русской истории идеологическая сфера никоим образом не препятствовала радикальной смене режимов функционирования системы управления, резким изменениям образа жизни и смене стереотипов поведения. Идеология не была стабилизирующим элементом жизни общества, что наложило серьёзный отпечаток на традиционные стереотипы поведения населения. (окончание в первом сообщении темы)