Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Кальвинистская трактовка человеческого состояния как положения полного и непоправимого самим человеком падения на первый взгляд кажется чрезмерно безысходным положением. Без действия свыше у человека нет никаких шансов на спасение. Однако что это за действие и действительно ли первый лепесток знаменитого кальвинистского тюльпана кардинально отличает религиозный взгляд на человека? Рассмотрев это вопрос пристальнее, мы вынуждены будем признать, что в дидактическом плане глубинной разницы с другими системами не наблюдается: для борьбы с дурными качествами человека любая педагогическая система от признания испорченности с неизбежностью переходит к декларации о потенциально (изначально) заложенном ином человеческом качестве и о необходимости стать новым человеком – тем самым каждый раз повторяя историю изгнания и возвращения. Однако смысл 1-й заповеди кальвинизма гораздо глубже. Она как бы вопрошает: что есть отдельный человек сам по себе? Вспомним расхожее в годы реформации сравнение человека с лошадью, которую оседлал злой или добрый наездник. Сравнение с лошадью оставляет ценность человека только по отношению к всаднику. Но что есть человеческая душа, отличная от всего дышащего? Чем человек отличается от животного? Человек без воспитания, без общения с другими людьми (то есть поведенческого примера) перестает быть человеком и превращается в маугли. Только реальный маугли – в отличие от персонажа Киплинга – совсем не привлекательное зрелище. Человек отдельный – это катастрофа. То, что описывается термином «общая благодать» и что возвращает каждому человеку подобие достоинства, кроется отнюдь не в самом человеке. Если мы будем следовать выбранному направлению, то придем к выводу, что искомое качество вынесено вне отдельного человека в человеческое единство, в причастность к пространству сознания. Человечество в целом имеет иное качество, чем просто человек. Человек не развивается, а человечество имеет очевидное движение. Инстинктивно человек черпает опору своего человечества в принадлежности к общей структуре, к социуму, элементы которого – семья, поместная и трудовая община, этнос, государство – обозначают ценностные и целевые ориентиры человека. В эпоху атомизации общества, среди одиночества в толпе рушится и сам человек. Цель, вырванная из контекста человеческой общности, – путь к абсурдности существования. Получается, что жизнь дается лишь для того, чтобы скорее забыть ее как не имеющую самостоятельной ценности, как тягостный этап на пути к иному бытию. Между тем как человек ощущает смысл бытия только в приложении к остальным людям, где есть его дети, его дело, его страна. Это и есть служение, описанное вечными пророческими образами. Если святой у древних человек отделенный для служения, то в христианском мире – для собственного спасения, вынесенного за рамки жизни. Оправдание служения превратилось в оправдание человека как такового, в обоснование избрания как разделения. Достаточно произнести заветную формулу и пережить определенные эмоции, ощутить себя в пространстве, где через священные предметы и работу духа соединились миры, – вот вам и новый человек. На первый взгляд кажется непонятным, чем он отличается от старого, поскольку новый онтологический статус подразумевает смену качества. Впрочем, процесс освящения объявлен коллективным, церковным движением – со святыми ориентирами, служащими единому организму, отделенному от остальной жизни. При ближайшем рассмотрении коллективное движение к небу оказывается чем-то вроде гигантской мистификации. Последний раз эту ситуацию воспроизвела советская власть, выращивавшая нового человека, мгновенно исчезнувшего из жизни вместе с обрушением государственного строя. Пробуксовывающая религия циклична. Она превращается в психологический феномен и как всякое психоделическое действие требует специальной оснастки, особой обстановки, непрерывных упражнений. Ее циклы имеют одну цель: ослабить связь человека с мiром и укрепить ощущение причастности к миру иному, миру высших сил. Человек оказывается неврастенически соткан из противоположностей: смирение и тайная гордыня, оправдание и постоянно возобновляемое чувство вины, катарсис очищения и ощущение грязи. Новизна воспринимается как вызов, как угроза потери устойчивости, как искушение. Устойчивые формы приобретают особое значение освящения. Ницше как-то беспощадно отметил: «Раз навсегда, со строгостью, с педантизмом, формулировал жрец, что хочет он иметь, «в чём Божья воля», вплоть до больших и малых податей, которые должны были платить ему... И с тех пор вся жизнь устраивается так, что нигде нельзя обойтись без жреца; во всех естественных событиях жизни — при рождении, браке, болезни, смерти, не говоря о «жертве» (трапезе), — является священный паразит, чтобы лишить всё это естественности, «освятить» их, выражаясь его языком... Ибо нужно же понять это; всякий естественный обычай, всякое естественное учреждение (государство, судоустройство, брак, попечение о бедных и больных), всякое требование, исходящее от инстинкта жизни, — короче, все, что имеет свою цену в самом себе, через паразитизм жреца в основе своей лишается ценности, становится противоценным, и даже более того: в дополнение требуется санкция, — необходима сообщающая ценность сила, которая, отрицая природу, сама создаёт ценность...» Отказ жизни в праве иметь ценность в самой себе означает отказ во всяком смысле и переход к коллективному безумию. Вместо дела человеку предписывают бегство, вместо любви – испуг и брезгливость. Вместо того, чтобы радовать, окружающее страшит человека и представляет тайную угрозу его будущему существованию. В семьях возникает разлад, в работе небрежение, в обществе раскол. Человек отказывается принадлежать чему-либо кроме светлого будущего, отказывается от данной ему общности, которая и сделала его человеком. В этом ощущается неблагодарность, граничащая с кощунственным нарушением заповеди о почитании родителей. Человек – при номинально противоположной риторике – превращается в человека автономного, парадоксальным образом попадая под определение первого лепестка кальвинистского тюльпана. Избавиться от подобного наваждения можно только отказавшись от схоластических средневековых схем, которые работали в тесном социуме прошлого, но производят противоположное действие в наши дни. От рассуждений о том, чего человек точно не знает и что представляет себе чрезвычайно неотчетливо, куда полезнее перейти к самой жизни, к тому, что она требует от нас сегодня. И такое движение постепенно начинает ощущаться в отечественном христианстве. Медленное, неуверенное, как выздоровление от тяжелой затяжной болезни – возвращение к жизни, дарованной человеку в единении с другими.