Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

«Таинство и парадокс Христианства состоит именно в явлении Бога среди кажущейся банальности нашей повседневной жизни»… Слова французского православного богослова Оливье Клемана стали привычными, их пафос уже не рождает сегодня вопроса. Почему же они все еще вызывают некоторую задумчивость? Вот православное ощущение, выраженное в радикально-экстравагантной форме (цитирую С.В. Семенченко): «Чрез обычное и банальное материальное дыхание Бога имеет в себе всякий, кто дышит…» Древние формулировали немного иначе: «Все они от Тебя ожидают, чтобы Ты дал им пищу их в свое время. Даешь им - принимают, отверзаешь руку Твою - насыщаются благом; скроешь лице Твое - мятутся, отнимешь дух их - умирают и в персть свою возвращаются; пошлешь дух Твой - созидаются, и Ты обновляешь лице земли». Древние знали, что Источник всего дышащего есть Податель священной заповеди, которая как свет учит отделять добро от зла, и понимали избрание как служение заповеди. Избранник любит заповедь: «Как сладки гортани моей слова Твои! лучше меда устам моим». Служитель заповеди готов нести ее всем. Кровь служения оправдывает служителя. Пророк возвещает: «Господь Бог дал Мне язык мудрых, чтобы Я мог словом подкреплять изнемогающего; каждое утро Он пробуждает, пробуждает ухо Мое, чтобы Я слушал, подобно учащимся. Господь Бог открыл Мне ухо, и Я не воспротивился, не отступил назад. Я предал хребет Мой биющим и ланиты Мои поражающим; лица Моего не закрывал от поруганий и оплевания. И Господь Бог помогает Мне: поэтому Я не стыжусь, поэтому Я держу лице Мое, как кремень, и знаю, что не останусь в стыде. Близок оправдывающий Меня: кто хочет состязаться со Мною? станем вместе. Кто хочет судиться со Мною? пусть подойдет ко Мне». Боговоплощение, принесшее оправдание служению заповеди и отчетливо обозначившее его вектор как служение ближнему, объявлено движением трансцендентного Творца навстречу твари. Тварь получает новый статус, заимствуя его свыше. Как виртуозно и неожиданно православие опрокинуло святость заповеди в святость человека! Святой человек у древних – отделенный для служения. А в новом мире – для собственного спасения. Оправдание служения превратилось в оправдание человека как такового, в дыхание как таковое, в причастность как таковую, в обоснование избрания как разделения. Достаточно произнести заветную формулу и пережить определенные эмоции, ощутить себя в пространстве, где через священные предметы и работу духа соединились миры, – вот вам и новый человек. На первый взгляд кажется непонятным, чем он отличается от старого, поскольку новый онтологический статус подразумевает смену качества. Впрочем, процесс освящения объявлен коллективным, церковным движением – со святыми ориентирами, служащими единому организму, отделенному от остальной жизни. При ближайшем рассмотрении коллективное движение к небу оказывается чем-то вроде гигантской мистификации. Последний раз эту ситуацию воспроизвела советская власть, выращивавшая нового человека, мгновенно исчезнувшего из жизни вместе с обрушением государственного строя. Пробуксовывающая религия циклична. Она превращается в психологический феномен и как всякое психоделическое действие требует специальной оснастки, особой обстановки, непрерывных упражнений. Ее циклы имеют одну цель: ослабить связь человека с мiром и укрепить ощущение причастности к миру иному, миру высших сил. Человек оказывается неврастенически соткан из противоположностей: смирение и тайная гордыня, оправдание и постоянно возобновляемое чувство вины, катарсис очищения и ощущение грязи. Новизна воспринимается как вызов, как угроза потери устойчивости, как искушение. Устойчивые формы приобретают особое значение освящения. Ницше как-то беспощадно отметил: «Раз навсегда, со строгостью, с педантизмом, формулировал жрец, что хочет он иметь, «в чём Божья воля», вплоть до больших и малых податей, которые должны были платить ему... И с тех пор вся жизнь устраивается так, что нигде нельзя обойтись без жреца; во всех естественных событиях жизни — при рождении, браке, болезни, смерти, не говоря о «жертве» (трапезе), — является священный паразит, чтобы лишить всё это естественности, «освятить» их, выражаясь его языком... Ибо нужно же понять это; всякий естественный обычай, всякое естественное учреждение (государство, судоустройство, брак, попечение о бедных и больных), всякое требование, исходящее от инстинкта жизни, — короче, все, что имеет свою цену в самом себе, через паразитизм жреца в основе своей лишается ценности, становится противоценным, и даже более того: в дополнение требуется санкция, — необходима сообщающая ценность сила, которая, отрицая природу, сама создаёт ценность...» Впрочем сами служители («жрецы») не отличаются особой набожностью. Человек искренний, попадающий в среду иерархов, с изумлением и ужасом обнаруживает, что цинизм здесь заменяет религиозное чувство. Поначалу он растерян и начинает опасаться за свою веру. Но скоро оказывается, что это напрасные опасения. Он начинает еще крепче держаться за свои убеждения. Он уже не может покинуть особое душевное пространство – по множеству причин. Это и психологическая привязанность, и культивируемое чувство вины, и банальный страх перед жизнью (которая без освящения теряет смысл), и даже отсутствие иных интересов, утраченных за ненадобностью. Так парадоксально и таинственно человек становится утомленным служителем неизвестно чего. Таинство и парадокс… Ощущение дыхания… Бедный остаток.