Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

ЦВЕТНИК можно пробовать читать книги так, как учили в школе — слева направо, строка за строкой. Картина начинается с очень узкого, отрезанного сверху леса: на тёмной малахитовой полосе прорисованы светлые изумрудные деревья. Лес очень быстро светлеет, листья мешаются в кашу, бледнеют ещё больше и теряются в более чётко и свежо очерченной листве большого одинокого дерева (корни его — строкой ниже), сразу за которым начинается скала; листва плотно, как хрящ к кости, прирастает к нарисованному камню. В этом лесу мы все могли бы жить счастливо. Камень венчает верхнюю часть рассказа. Следующую строку открывает — и держит эту строку — фигура с нимбом над головой. Человек одет в грубые шкуры, это — Иоанн Предтеча, он стоит на песке у кромки маленького круглого озера и благословляет, и кропит голову стоящего тихо-тихо по колено в воде человека в набедренной повязке; в сердце озера стоят ещё двое, их руки тоже сложены на груди крестообразно. На противоположном берегу (диаметр водоёма — сантиметра два, не больше) человек, видимо, уже принявший крещение, утирает лицо алым покрывалом. Из тёмной круглой воды вытекает река, формой и размером похожая на многократно сломанную спичку: в соответствии с законами жанра твёрдая песчаная почва, пропуская воду, разломилась очень неровно. На ближнем к нам берегу начинают расти два дерева, кроны их тянутся вверх и венчаются двумя птицами: одна раскинула чёрные крылья и смотрит на крещение, другая задумалась, вцепившись в ветку багряными ногами. Ещё сантиметр влево (для самой картины, в силу смелой игры масштабов, это может быть и сажень, и верста, так что места здесь могло бы хватить на всех нас) — и тёмной полосой на белый песок выходит длинная одежда, развевающаяся на ветру. Ангел виден не полностью: чёрное крыло гиматия, нога в сандалии, тонкий, с волос толщиной, фрагмент лучистого нимба. Фигура внезапно пропадает за пределами картины вместе с речным обрывом. Новый песочный ряд начинается, длится и заканчивается красивыми зверьми, гадами и птицами; их кожа, чешуя и перья играют на солнце: два козла, две добрых, как у Бажова, змейки, затем, после вздоха прозрачных зарослей, осёл с круглым коричневым телом, ещё один зелёный вздох, большая блестящая птица с длинным клювом, собака рыжая и собака синяя. На этом жарком песке тоже хватило бы места для нас для всех. Кирпичный пёс обкусывает куст. Куст (и синий хвост второго пса) проваливаются в пустоту. Песочная история переполнена царапинами, приставшими ворсинками, вкаменевшей в изображение мелкой серой пылью, как старинный фильм. Здесь-то она и кончается. Красная строка. Мы видим поле, лес, ангела в ярко-красном хитоне и яркой, как изумрудная листва, далматике. Он держит за руку мальчика в длинной белоснежной рубашке. Все мы могли бы быть достойны этого. Над фигурами склонилось дерево, и листья его похожи на круглые тёмно-зелёные слёзы. Фигуры были нарисованы после пейзажа, поэтому бархатные верхушки крохотных елей оказываются под их сандалиями. Справа от ангела — синяя птица; неустойчиво, словно обутая в красные журавлиные ходули, стоит она на еловых верхушках и почти касается красным журавлиным клювом края бурно выписанной тёмной рощи: сначала взъерошенные деревья шумят, как «Куст» Ван Гога, но листва быстро теряет фокус и уходит с картины. Эпилог начинается прописанным до мелочей фрагментом уступа, наполовину скрытого живой и сочной, как молодило, кроной последнего дерева. Сколько же там — внутри — темноты и прохлады! На всех хватило бы этой прохлады и этой темноты. В зарослях прилёг ягнёнок, в зарослях стоит овца, в зарослях улыбается чёрный волк. Что же дальше? Дальше — крупно, неожиданно — чьё-то ярко-оранжевое оперение. Огненный punktum. Хвост райской птицы — но не меньше самой большой человеческой фигуры. Или её перо — но размером с самое большое дерево. Этим заканчивается рассказ. Этим рассказ и объясняется. Живая картина из нескольких резко оборванных сюжетов является фрагментом большого полотна. Судя по размеру и расположению райского пера, основные события полотна происходили именно там, где обрывалась каждая из этих небольших историй. Там, где оборвалось и перо. Слова только что побывали в глубине неизвестной им фрески или иконы. И они, слова, не могли увидеть главного — поскольку увлеклись заманчивым путешествием в сердце изображения. Из живых так зовёт в свои картины только Старший Кранах: если бы не окрики пожилых надсмотрщиц Пушкинского музея, то слова шли, шли и шли бы внутрь — за рекой на горизонте, потом за лодкой, потом за фигуркой гребца, за веслом в его уже невидимой руке — и исчезали бы в картинах навсегда. В райском лесу, который только что прошёл мимо нас, мы не сможем оказаться, минуя тех, кого мы даже не заметили, — не заметили, поскольку глаза не видят большого, а видят только тёмную реку спичечной толщины, невидимую листву, ворсинки и пыль. Мы даже не поняли, что случилось с пером. Главные действующие лики икон и фресок смотрят, как часовые, смотрят с грустью и страданием. Вот и конец путешествия. Под нанесённой на твёрдую зелёную обложку картинкой с ангелами, деревьями, птицами и огненным пером мы читаем белые слова: «Цветник духовный». Под обложкой слов ещё больше: «Цветник духовный. Назидательные мысли и добрые советы, выбранные из творений мужей мудрых и святых. Издательство Владимирской епархии. Русская миссия. 2002 г.»