Оля, у верующего еврейства есть собственная беда, случившаяся 1967 лет назад. Мне очень хорошо известно, что такое пропаганда, и текст, впервые читанный в пакете аналогичных, присылавшихся мне в 88-90 годах Васильевым (“Память“) полностью соответствовал пропагандистским приёмам начала века. Я переболел собственным (не яростным) антисемитизмом, пока не понял, что просто поддался пропаганде. “Протоколы“ были ни при чём. Мой собственный антисемитизм полагал, что защитные реакции еврея, воспитанного в семейной традиции, несут в себе авантюру, революцию, подозрительность к неевреям и вечную готовность защищаться или нападать (в случае мнимой самозащиты). Мой антисемитизм соседствовал с тем, что у меня были друзья евреи, которых я почему-то не соотносил с еврейством. Но однажды я понял, что являюсь полным кретином, когда так думаю. Бразильцы не такие, как русские, но меня это не смущало. Нигерийцы совсем другие, но меня это не трогало. Арабы, испанцы, японцы, шведы, голландцы, все люди, которых я встречал по жизни, были другими. Но меня это не задевало. А евреи задевали. Почему? И я просто понял, что не считал их ДРУГИМ народом. Я понял, что считал их ИСКАЖЁННЫМ СОБСТВЕННЫМ НАРОДОМ. И это искажение вызывало во мне раздражение. А они действительно другие, пронесшие сквозь века другую традицию. Погибший недавно от собственных рук мой старинный друг Яков Шубин был вполне евреем (на мой взгляд), который не ощущал собственного еврейства, а чувствовал себя русским и продуктом русской культуры и русской традиции (на его взгляд). Это была его беда. Бед у него было много, но среди них ЭТА, не позволявшая ему самоидентифицировать себя. Более того, он не любил евреев. “Протоколы сионских мудрецов“ представляют евреев, как холодную, целеустремлённую группу расистов. Я встречал национальный экстремизм у представителей всех народов, которые знаю. И у евреев в том числе. Но ни в одном народе люди с психопатическими реакциями не составляют большинство. Не знаю, правду или фальшивку напечатали в “Дейли Телеграф“. Мне это и не так важно. Сегодня. Меня сегодня ничто не заставит полюбить или возненавидеть какой-то народ. Я могу полюбить или возненавидеть конкретного человека.