Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

«Всё-ли можно воцерковить?» – ставит вопрос в своей статье Людмила Ильюнина (http://www.rusk.ru/st.php?idar=1000691) и сама же отвечает – «Не все. Нельзя воцерковить грех, нельзя воцерковить страсти». Верно. Именно страсти и не надо воцерковлять. В том числе и страсть полемическую. Зачем воцерковлять привычку все действия других людей истолковывать в возможно худшую для них сторону? Зачем воцерковлять привычку верить оценкам и сообщениям заведомых врагов тех людей, о которых идет спор? Зачем при обсуждении жизни и творчества православных людей доверять суждениям, высказанным недругами православия? Есть два факта современной культурной жизни. Первый: рок-кумир, лидер группы «Алиса» Константин Кинчев ввел православную тематику в свое творчество. Рок-идол подростков 80-х, автор знаменитой песни о поколении, “которое молчит по углам”, Кинчев так отвечает на вопрос о своей религиозной эволюции: «Я никогда не был атеистом. Я был богоискателем, отчасти язычником. И даже, наверное, прости Господи, сатанистом, в том виде, в каком сказано в 8-й утренней молитве: служил дьяволу, сам того не зная. Если человек говорит: “Я хороший, но в Бога не верю”, - это значит, что он уже служит сатане. Слава Богу, чередой чудес, замеченных мной, Господь меня привел в храм» (Известия 28 окт. 2003). Второй факт: это публичное покаяние Кинчева не осталось незамеченным и безнаказанным со стороны «либеральной прессы». Вот несколько публикаций о нем и его вере за один только месяц: «15 октября у группы с именем женщины и вокалистом Константином выходит альбом. Называется с претензией на философию: «Сейчас позднее, чем ты думаешь». Пластинка — ничего особенного, очень похоже на раннюю «Алису», когда Кинчев утверждал, что «мы вместе», а от его «армии» шарахались в метро после концерта. На пресс-конференцию по поводу пластинки и юбилея экс-опальный Кинчев привел с собой друзей — дьякона Андрея Кураева и военно-морского пиарщика, капитана первого ранга Игоря Дыгало. Появлению Кураева никто не удивился — известно, что внезапный религиозный фанатизм Кинчева проснулся несколько лет назад и заставил демобилизоваться прочь львиную долю алисовской армии. Но приходу Дыгало удивились. Журналисты неприлично смеялись и показывали пальцем — троица смотрелась нелепо» (Новая газета, 9 октября). «Во Дворце спорта “Лужники” свое двадцатилетие отпраздновала группа “Алиса”. Весь концерт, от новой песни “Родина” до хрестоматийной “Мы вместе”, стал иллюстрацией того, какие плоды может принести правильное военно-патриотическое воспитание молодежи в сочетании с тяжелыми гитарами и культом здорового тела. Музыка у “Алисы” сопровождает рифмованные проповеди, военные марши и стихотворные памфлеты, направленные против массовой культуры. Лирические герои поэзии Кинчева - воин, инок и шут. В жизни же воины, а точнее, военные флотоводцы помогают “Алисе” снять клип “Небо славян» на борту боевого корабля ВМФ. Дьякон Андрей Кураев осуществляет бесперебойную связь с Высшим Продюсером и следит за тем. чтобы паства колбасилась правильно, ну а в роли шута - по-прежнему сам Константин Кинчев» (Коммерсантъ 27 октября). «Фанаты Кинчева не разделяют его ухода в религию. - Люди из моей компании в монахи не постриглись и поститься не начали. Тут скорее дело в том, что музыку ”Алисы“ изначально слушали достаточно впечатлительные и несколько склонные к религиозности люди - потому что песни такие были, - сказала ”Известиям“ Ольга Панфиловская, бывший ”алисоман“, а ныне редактор гламурного журнала. - После того как непримиримый рокер за пять лет превратился в упертого проповедника, это вызывает только раздражение. Пока он просто ходил себе в церковь и пел хорошие песни, это было его личное дело. А когда вместо новых песен пошли какие-то псалмы, идти за ним по жизни дальше пропало всякое желание. Поэтому половина его фанатов и ушла слушать частушки из склепа в исполнении группы ”Король и Шут“. А остальные брезгливо морщатся, когда концерт в честь 20-летия группы заканчивается проекцией православных икон на экранах у сцены, а Кинчев разве что крестным знамением всех не осеняет. Думаю, новое поколение ”алисоманов“ строем в церковь точно не идет. Потому что выпить и потрахаться все по-прежнему не дураки» (Известия. 28 октября) Интервью превращаются в расстрелы: каждый вопрос - как выстрел или плевок: «Почему новый клип был снят на флоте? Это модная тема милитаризма, которой сейчас стали следовать многие музыканты?.. Ваш самый ярый фан-клуб в Питере называется ”Армия “Алиса”. Армия и религия разве стыкуются?.. Бытует мнение, что официальная церковь является купленной и фальшивой структурой. Вы, будучи православным человеком, как к этому относитесь? Религию часто используют как оправдание собственных поступков - можно согрешить, а затем замолить грехи…» Ответ Кинчева на последний из этих вопросов: « - С пониманием отношусь к таким людям... Сам таковым являюсь. А вы встречали людей, которые не грешат? Я не встречал. К сожалению, людей, которые грешат и не каются, гораздо больше, чем тех, кто все-таки осознает свою греховность и стремится к покаянию. В вашем вопросе чувствуется некая злая ирония (быть может, я ошибаюсь). Я хочу сказать, что подобные вопросы задают люди, которые никогда не проходили через исповедь. Попробуйте, и все вопросы отпадут сами собой» (Куранты. 8 октября). Итак, Кинчев знает, что свою веру ему придется нести сквозь хулу «общечеловеков». Знает он и то, что соеднившись с православием, он изрядно проредил ряды своих почитателей. Я как-то спросил Кинчева, насколько упала его популярность после того, как он обратился к церковной тематике. Он сказал, что если раньше “Алиса” собирала стадионы, то сейчас - максимум тысячные залы домов культуры. А те фанаты, кого интересует рок-музыка в чистом виде и кому неважно содержание, ушли к “Королю и Шуту”. Кроме того, Кинчев отказался выступать в периоды церковных постов (а это более чем половина года). И то и другое означает, что человек несет прямые финансовые потери по мотивам своей веры. Можно представить – как непросто было ему объяснить необходимость этих жертв членам своей группы… Всего этого предпочла не заметить страстная полемика Людмилы Ильюниной: «известный богослов и публицист диакон Андрей Кураев на пресс-конференции, посвященной 20-летию группы “Алиса” и выходу нового альбома “Сейчас позднее, чем ты думаешь”, как бы отвечая на естественные сомнения в православности того, что делает на сцене Кинчев, называет это юродством. Но, да простит, меня уважаемый отец дьякон и сам Константин, юродивые не получали деньги за свое “буйство во Христе”». Не знаю, сколько денег было у Константина раньше, сколько - сейчас. Но если уж журналистка решила пошарить в кармане у Кинчева – то даже из известных ей публикаций нетрудно было бы сделать вывод о том, что путь, избранный лидером «Алисы», лежит мимо денежно-эстрадных гольфстримов. Удивительно, что Людмила Ильюнина приводит самую издевательскую – «коммерсантовскую» - статью о Кинчеве – и при этом противопоставляет его путь стези юродивых: «Не поклонение фанатов они получали, а побои, насмешки и издевательства, и ради этого-то они и становились “мнимыми безумными”, обретая самый верный способ борьбы с гордостью, присущей всякому человеку». Вновь скажу: подчинив свое творчество своей вере, Кинчев гарантированно получил (на всю оставшуюся жизнь вперед) регулярные оплеухи от либеральных «рок-критиков». Ильюнина вопрошает – «Разве Кинчев согласится назвать себя сумасшедшим, психом? Нет, не красивым словом “юродивый или шут, или паяц”, а именно ненормальным, в которого на сцену могут полететь и гнилые помидоры, и оскорбления, а не цветы и восторги фанатов? Если он по совести готов сказать, что может все это принять, и что не почести и юбилеи 20-летние ему нужны, и не шум в СМИ, то тогда он имеет право называться юродивым». Во-первых, ни один юродивый сам себя юродивым не провозглашал и не нес перед собой табличку с соответствующей надписью. Единственно, кем себя Кинчев – человек, воцерковленный через книги митрополита Иоанна (Снычева) - называет сам – «Я - рядовой ополченец Русской православной церкви. Все, что церковь считает правильным, и я считаю абсолютно верным» (Известия. 28 октября)… Впрочем, к этим его словам надо делать разъяснение. Православие Кинчева отнюдь не воинственно. Каждый раз, когда мне приходится слышать или читать его интервью, меня поражает его предельная сдержанность: никаких призывов, никакого желания «организовать», или «заклеймить», подчеркивание, что это его сугубо личный выбор, который он совсем не намерен навязывать всем окружающим. Даже о той группе, к которой отхлынуло немало его поклонников, он отзывается безо всякой «подколки»: «Вы не расстраиваетесь, что за эти годы ряды ваших поклонников поредели? — Я сделал это осмысленно и осознанно. Отсек всех тех, кто видел в «Алисе» только голую атаку, то бишь рок-н-ролл, и передал их по наследству коллективу, которому я симпатизирую, то бишь «Королю и Шуту»» (Новая газета. 9 октября) Журналистам хочется штампов, хочется подверстать его в какую-то рубрику - в комиссары, в замполиты, неофитские агитаторы… А он говорит: «Я проповедником себя не считаю и не считал никогда. Просто некоторые люди думают, так же, как я… И меня это радует…». Кстати, это ведь тоже очень трудно: говорить о своей святыне и не становится в позу проповедника, свидетельствовать о своей вере и при этом проповедником себя не считать. В «армии Алисы» быть маршалом, а в Церкви – рядовым. Это я говорю, что Кинчев – современный юродивый, а не он сам. Юродивый – не значит сумасшедший и не значит бомж. Юродивый - значит человек, который выламывается из привычных социальных стандартов поведения ради того, чтобы обнажить перед людьми слишком затертую и привычную истину. Когда-то меня поразил рассказ о священнике, у которого разболелась голова на всенощном бдении. Шла торжественная архиерейская служба, полиелей. Священники рядами выстроились между архиереем и аналоем с праздничной иконой... Когда же боль у этого батюшки стала нестерпимой, он нарушил благочинный порядок. Под недоуменные взгляды сослужителей он вышел из ряда, подошел к иконе, обмакнул палец в лампадку, помазал елеем свою голову и вернулся в строй… Такое проявление веры я считаю юродством Христа ради. Кинчев – юродивый не среди христиан. Он юродствует среди рокеров (которые, в свою очередь, юродствуют среди обывателей). Легко протестовать против далекой власти (которая, скорее всего, и не знает о твоем протесте и не снизойдет до мести). Труднее идти против мнений близких людей, выступить против привычек своей компании. Кинчев, отказывающийся от алкоголя и мата, сообразующий свое творчество со своей ортодоксальной верой оказывается пловцом против течения. «Почести, юбилеи, шум в СМИ» Кинчева, смею уверить, не волнуют. В нашем общении он всегда просит меня избавить его от встреч с журналистами… Знает ли Кинчев, что его работа вызовет критику не только со стороны либералов, но и со стороны церковных людей? – Конечно, знает - ведь он не ребенок и не неофит. Он уже 10 лет в Церкви. Он знает, как легко у нас громоздятся подозрения и осуждения и как трудно бывает их развеять. Значит, и на эту боль он согласен ради того, чтобы обратиться со словом веры к тем ребятам, которые никогда это слово не услышали бы из уст священника. Есть ли поводы для критики тех слов, что Кинчев говорит со сцены? – Нет, Людмила Ильюнина сама признает, что «он все правильно говорит, никакого смешения нет. И вообще он настоящий поэт, любящий Россию и ее веру». Значит – в главном нет поводов для нападки на своего единоверца. За что же тогда «наверное хороший человек и при том церковно верующий раб Божий Константин» избирается объектом публичной критики? Во-первых, он обвиняется в том, на концерте из-за «плохой» роковой музыки трудно разобрать «хорошие» слова его песен – «Кинчев оправдывает себя тем, что молодежь не будет слушать ничего кроме рока, потому важно дать им правильные слова, но в таком обрамлении, к которому они привыкли. Не лукавство ли это? Ведь на концертах подобных лужниковскому, слова всегда имеют второстепенное значение (да их почти и не слышно), а главное - общая атмосфера зала, которая создается прежде всего шумовыми и световыми эффектами, и в “православном роке” они такие же, как и в самом неправославном». Вот сразу видно, что Людмила Ильюнина не была на том концерте, который так возмущенно описывает. Дело в том, что алисоманы наизусть знают песни и стихи своего кумира – даже прежде премьеры нового диска (поскольку на концертах они начинают звучать раньше, чем появляется тираж нового диска). Для меня это было как раз радостной неожиданностью: видеть, как сотни молодых ребят вместе с Кинчевым поют такие слова, для которых не находится места в демократическом телеэфире... Во-вторых, Ильюнина возмущена тем, что «с его уст вместе с молитвами слетают “крепкие словечки”». Это неправда: ни в жизни, ни на сцене Кинчев не матерится. Самое крепкое его «словечко» – «грязь». В-третьих, возмущение критикессы вызвали «Голый торс, руки, разрисованные татуировками и короткие шорты. Но главное, о чем автор “Коммерсанта” умолчал: в этот “сценический костюм” входит нарочито большой и блестящий нательный крест. А за спиной поющего вспыхивают пятиконечные звезды, Андреевский флаг с крестом, руки “фанатов”, поднятые в сатанинском жесте. И тут хочется сказать: “стоп”. Даже описывать все увиденное не хочется». Впервые вижу, чтобы один православный человек попенял другому православному человеку за то, что тот не снял нательный крест. Никакого «сценического» креста у Кинчева нет. Это обычный нательный крестик, который на нём постоянно, и крестик этот ничуть не выдается ни по украшениям, ни по размерам (что хорошо видно на фотографии, помещенной в «Коммерсанте»). Появление на экранах пятиконечных звезд вполне сюжетно оправданно - потому что Кинчев поет об антихристовой грязи, затопляющей всё… Пальцы, изображающие рога, изображают именно и только рога, а не сатану. Мне как диакону на каждом всенощном бдении приходится возносить молитву: «Возвыси рог христиан православных». Рог – это просто знак силы. Силен же не только сатана. Гораздо сильнее Бог и Его Церковь. Поэтому так часто упоминается рог в книгах Священного Писания – от Пятикнижия («благословение Явившегося в терновом кусте да приидет на главу Иосифа и на темя наилучшего из братьев своих; крепость его как первородного тельца, и роги его, как роги буйвола» - Втор. 33, 16-17) до Апокалипсиса (Откр. 5,6). Кинчев же поясняет своим фанатам, что пальцы, сложенные в рога, должны ими пониматься как удар по сатане, как отпор греху. «Голый торс, руки, разрисованные татуировками и короткие шорты». Может ли проповедник быть обнаженным? К любому случаю ли приложима формулировка Ильюининой – «Если человек не скрывает свою наготу, а наоборот, выставляет ее напоказ, о таком человеке говорят “бесстыжий”»? В истории христианства известен голый миссионер: пресвитер Юлиан, поехавший с миссией в Эфиопию, где из-за невыносимой жары с 9 утра до 4 часов дня вел свои беседы с язычниками нагим, сидя в пещере по шею в воде... А в итоге - «обучил и крестил царя, его вельмож и много народа с ними» (см. Иванов С. А. Византийское миссионерство. М., 2003, с. 100). Нагим ходил по московским морозам Василий Блаженный. Кстати, Людмила Ильюнина в своей статье упоминает, что на кинчевский концерт надо было пробираться по мокрому снегу. Могу свидетельствовать: в зале было прохладно, сквозняки были преизрядные. Так что с «голым торсом» Кинчев стоял отнюдь не ради своего удовольствия. Работа у него такая. Если бы с его обращением поменялось всё–всё в его творчестве, и знаменные распевы заменили бы рок-аккорды, а стилизованный кафтан прикрыл бы его татуировки – то он потерял бы всю свою аудиторию. А, значит, и все свои миссионерские возможности. Человек выставляет себя на сквозняки (и в буквальном смысле, и в переносном) ради людей, а не ради «ячества». Вообще одежда миссионера – особый и интересный вопрос. При разговоре о том, «како надлежит одеватися христианину», я вспоминаю ехидные слова христианского и гонимого писателя третьего века Тертуллиана, которыми он начинает свой трактат «О плаще»: «Мужи карфагеняне! Я радуюсь, что вы столь процветаете во вре-мена, когда имеется приятная возможность обра-щать внимание на одежду. Ибо это — досуг мира и благополучия. Благо снисходит от властей и от не-бес». К одежде Тертуллиана в ту пору цеплялись все: христиан раздражал его плащ (форменная одежда профессиональных философов, которые в ту пору были, конечно, язычниками и врагами Церкви), а обычных язычников – то, что римскую тогу он променял на греческую одежду. Спустя сто лет такая же проблема возникла у константинопольского философа Ирона, из школы киников обратившегося в христианство. «Форма одежды» у учителей философии не поменялась: плащ киника и неостриженные длинные волосы. Поскольку в большинстве своем философы были язычниками и преподавали учения античных (то есть языческих) мыслителей, то естественно, что для христиан четвертого века встретить человека с длинными волосами в церкви было столь же подозрительно и необычно, как в конце 80-х годов встретить там же человека с голубыми гэбистскими погонами. Чтобы защитить новообратившегося проповедника от нападок, св. Григорий пишет: «Он пристыжает высокомерие киников сходством наружности, а малосмысленность некоторых из наших – новостию одеяния, и доказывает собою, что благочестие состоит не в маловажных вещах, и философия – не в угрюмости, но в твердости души, в чистоте ума. А при сем можно иметь и наружность, какую угодно и обращение с кем угодно» (Слово 25, В похвалу философа Ирона). В общем, ничего нового в ситуации вокруг Кинчева нет. Это старый как Церковь спор о том, какие одеяния уютного и теплого благочестия может и должен снять с себя миссионер ради того, чтобы приблизиться к язычникам. В старых книгах легко читать советы о том, что с эллинами надлежит быть похожим на эллинов, а с иудеями надо говорить на языке иудеев. Легко восхищаться мудростью древних миссионеров и благоговеть перед иконописными ликами древних юродивых. Ну, а с сегодняшними людьми можно ли быть сегодняшним, с русскими можно ли быть русским, а с молодыми - молодым? Почему подстраиваться под вкусы и мнения стариков – не зазорно, а вот говорить на языке, интересном молодежи, предосудительно? Я еще застал времена, когда церковные иерархи посещали заведомо нецерковные и даже антицерковные собрания и при этом свои речи там корежили так, чтобы услаждать собравшихся язычников-геронтократов. Я имею в виду кремлевские банкеты и приемы по поводу 7 ноября – дня антирусской и антицерковной революции… Я помню, как архиереи и священники кланялись «вечному огню» (уж более антихристианского символа трудно себе представить). И такие уступки освящены историей Церкви. Константинопольский собор 809 года пояснил, что церковные правила могут не соблюдаться в отношении к императору (по толкованию современного историка это означает, что «непреклонная императорская воля представляет собой форс-мажорное обстоятельство, которое дает право архиерею применить икономию, если речь не идет о покушении на устои веры» (Афиногенов Д. Е. Константинопольский патриархат и иконоборческий кризис в Византии (784-847). М., 1997, с. 51). А вот миссионерское наставление константинопольского патриарха Николая Мистика, датируемое 914-916 годами: «Если ты видишь, что они (варвары-язычники) на что-то негодуют, выноси это терпеливо, особенно если ослушники принадлежат к высшему слою народа — не к управляемым, а к тем, кому выпало управлять. В отношении же подвластных можно тебе, если придется, прибегать и к бо-лее суровым и насильственным мерам, несообразностей же не следует допускать ни-коим образом. Когда речь идет о тех, кто обладает большими возможностями чинить помехи в деле спасения всего народа, необходимо рассчитать, как бы мы, сурово обойдясь с ними, не утратили их, вконец разъярив и полностью восстановив [против себя] и верхи, и низы. У тебя перед глазами множе-ство примеров человеческого поведения: ведь и врач час-тенько отступает перед тяжестью заболевания, и кормщик не пытается сверх возможного вести свой корабль против тече-ния, и тот, кому вверено командование, зачастую даже против желания подчиняется напору войска. Знаешь ты и то, как об-стоят дела у нас: как учитель, вынужденный снести непослу-шание учеников, чтобы не подвергаться их глупым и неле-пым выходкам, пощадит бесстыдство непослушных учеников и поддастся им на время, только бы они все-таки слушали урок» (Цит. по: Иванов С. А. Византийское миссионерство. М., 2003, с. 189). Как видим, у нас готовы на весьма растяжимую «икономию», на многие и многие уступки и компромиссы, только когда речь идет о светской власти. А сколько уступок делалось и делается нашей Церковью бабкам и их суевериям! Но сделать шаг навстречу нами же детям отчего-то считается недопустимым! Это отражение уже многовековой коллизии нашей церковной истории: как относиться к варварам - как к врагам или как к среде миссии и заботы? В византийской «Повести о заключенном бесе» рассказывается, что однажды авва Лонгин, поймав черта, заставил его рассказать, какими способами он отнимает у монахов шансы на спасение души. Среди прочих козней значится и миссионерство: «Это я отправляю монахов в страну варваров под предлогом учительства» (Дурново Н. Легенда о заключенном бесе в византийской и старинной русской литературе. М., 1915, с. 13). Но Иоанн Златоуст властно обратился к монаху-отшельнику: «Покинь свои горы и оставь там свою бесплодную склонность, которая не может послужить ни людям, ни Богу. Возьми посох и отправься на низвержение идолов в Финикии» (Цит. по: Тьерри А. Святитель Иоанн Златоуст и императрица Евдоксия. Христианское общество Востока. М., 1884, с. 183). Тут я на стороне св. Златоуста – «закваска тогда только заквашивает тесто, когда бывает в соприкосновении с мукой и не только прикасается, но и смешивается с ней» (Беседы на Евангелие от Матфея, 46,2). И здесь трудно не заметить тот разрыв, который прошел между поэтикой, символикой, настроением евангельских притчей о Царстве Божием - и той психологией, что восторжествовала в историческом православии. Евангельская символика помещает святыню в грязь, надеясь на то, что грязь освятится, а не боясь того, что святыня осквернится. Царство Божие (!!!) уподобляется дрожжам, бросаемым в тесто, зерну, брошенному в землю, кладу, зарытому в поле. В неводе рыбы ценные и сорные, на том же самом церковном поле предполагается, что будут расти и сорняки и пшеница. То есть нечто святое, чистое, хорошее смешивается с сором, бросается в негожее место, втаптывается в грязь. Но зато эта грязь преображается. Человек, несведущий в агрономии, мог бы возмутиться картиной сева: казалась бы добротные и вкусные вещи крестьянин разбрасывает, затаптывает в грязь, обрекает на гниение… Христос пришел в мир, о котором заранее знал, что большинство в нем будет радоваться его распятию, и лишь численно ничтожное меньшинство расслышит Его слова. А апостолов Христос посылает во враждебный мир «как овец посреди волков». Все притчи о Царстве Небесном связаны с тем, что что-то светлое входит во тьму, чтобы её преодолеть. «Свет во тьме светит». Слово Божие пришло к проституткам и гаишникам (так на языке сегодняшних реалий будет звучать церковнославянская и оттого слишком торжественная формула «блудники и мытари»). А вот в историческом развитии Православия возобладала противоположная тенденция: изымать святыню из мирского контекста, выковыривать свет из тьмы и класть на сохранение в позолоченный ларец. Чем дальше – тем более нарастала потребность спрятать святыню от «нечистых рук». Все выше становятся иконостасы. Усложняется путь к церковному таинству (чтобы оно было редким, чтобы обязательно соблюсти какую-то технологию, прежде, чем к нему прикоснуться). Наиболее ярко эта перемена видна на многих иконах, где святитель держит Евангелие не рукою, а подложив платочек. Оказывается, что нельзя прямо прикоснуться к Евангелию, обязательно нужно какое-то посредство. Значит, человек (даже рукоположенный и даже святой) воспринимается как источник профанации, искажения. Ты не тот, кто нуждается, чтобы святыня пришла к тебе такому, какой ты есть — грязненькому и чёрненькому. Нет, напротив: ты тот, кто угрожает святыне. Человек воспринимается как источник скверны. Он угрожает святыне, и святыню надо спасать от него. Это совершенно разные установки: святыня как лекарство для больных — и больной как угроза для лекарства. Но именно последняя психология господствует в наших приходах. Миссионерский дух сменился охранительским. Хорошо, что этот дух появился. Его появление означало, что есть - что охранять и беречь. Несуществующее сокровище не берегут. Плохо, что этот дух стал почти единственным, нормативно-православным. Плохо, что миссионерское поведение стало расцениваться (не в официальных документах, а на уровне приходских и монастырских пересудов) как «девиантное поведение», как нечто дающее повод к подозрениям и возмущениям. Итак, есть факт: Кинчев, приняв закваску евангельской веры, погрузился с нею в тесто рок-культуры. Как отнестись к этому? Ильюнина увидела в этом профанацию, либерализм и плюрализм… Мне же кажется, что это весьма традиционный образ действия. Так действует не либерал, нескованный никакими обязательствами и “условностями”, а человек, плененный встреченной Истиной. “Правота ищет помоста: всё сказать – пусть хоть с костра” (Цветаева). Костер для Кинчева разжигают демжурналисты из “гламурных журналов”. Ну, а нам-то зачем подкладывать в него свои хворостинки?