Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Власть ключей По мнению С.И. Фуделя, у некоторых святых отцов можно найти учение о «власти ключей», согласно которой власть воцерковлять грешников на исповеди или, наоборот, отлучать их от Церкви принадлежит не механически каждому священнику, а только тем, кто имеет в себе «дуновение Иисусово», кто несет Его солнце в своей «малой капле вод», то есть и при еще несовершенстве своем становится уже причастником Его святости. Основное, что осталось во мне от отца Николая Голубцова и что особенно мне в нем дорого, — писал С.И. Фудель, – это то, что он, несомненно, имел «власть ключей». Это может показаться даже удивительным: он был такой простой, такой «обыденный», «неиконописный» и в священстве точно продолжающий свою простую мирскую профессию агронома. Протоиерей Николай Голубцов вырос в семье известного проф. МДА Александра Петровича Голубцова. Николай, 7-й ребенок в семье, рос резвым, шаловливым мальчиком, большим забиякой, – вспоминает его сестра Наталия, – хотя “отец был строг, случалось, и наказывал, обычно ставил в угол, — Придешь и видишь: один стоит в одном углу, другой — в другом, третий — в третьем. Полагалось стоять в углу, а потом просить прощение друг у друга. А Николай, такой был баловник, как у него кто-нибудь из ребят начинает просить прощение, он его еще языком оближет; опять крик: ”Мама, Колька языком облизал!“ Она шлепнет его и опять поставит в угол. Но папа больше всех малышей любил Николая. И поэтому тот проказил чаще других, зная, что отец будет за него. Если отец, приходя со службы, видел, что Коля стоит в углу, то брал его к себе в кабинет и часто укладывал его рядом с собой на диван, желая передохнуть. Но для шалуна это было еще большим наказанием, и, как только отец засыпал, он освобождался из этого плена. Но на улице Александр Петрович предпочитал идти без Николая, т.к. тот не оставлял в покое ни одной кошки или собаки, встречавшихся по дороге, к которым он подкрадывался сзади, чтобы дернуть за хвост, после чего они с визгом или лаем уносились прочь”. Заметим, что продолжал шалить он и в свои первые гимназические годы. Впрочем, это не мешало ему безотказно помогать в учебе всем отстающим товарищам. Так и пронес батюшка веселость и безотказность через всю свою трудную жизнь. «Страсть к наукам» предопределила его дальнейший жизненный путь. С 1937 по 1949 год Николай Александрович работал заведующим отделом русской библиографии в библиотеке ВАСХНИЛ. Во время войны все очень нуждались, – каждый пытался как-то выжить, а Николай Александрович заботился об окружающих. Более того, он не считал зазорным для себя отвозить своим сотрудникам на ручных санках дрова. Уже во время этой работы в библиотеке для ее сотрудников была ясна его духовная рассудительность и авторитетность слова. Когда между ними возникали споры и разные недоразумения, часто кто-нибудь предлагал: «Пойдемте к Николаю Александровичу, он рассудит». И он это делал, не боясь быть впутанным иногда в весьма сложные взаимные тяжбы. Чтобы не бояться этого, — замечает С.И. Фудель, – надо иметь искреннее смирение перед людьми и истинную к ним любовь. В отце Николае не было совершенно ничего неискреннего, не идущего от его смиренной и мирной души. «Смирение и мир — эти два слова имеют один корень», — любил говорить он. Отсюда и его недоверие к внешности, если она отрывается от духовности, от любви. В 1949 г. он принял священство, и теперь уже стал «возить дрова» на «духовных санках». Впрочем, и про ручные санки он не забыл, – на многих требах о. Николай незаметно оставлял «под салфеткой» деньги, иногда и немалые, хотя его семья жила очень бедно. «Духовная забота о людях, – пишет Вышеславцева – всегда подкреплялась у него заботой материальной». Судя по всем воспоминаниям, можно предположить, что о. Николай положил для себя единственное правило: никогда никому ни в чем не отказывать…. Таким образом, за внешней простотой лежал большой подвиг. Священство свое он нес как служение людям для приведения их к Богу. Даже в Великий четверг, после долгой обедни, за которой у него было около 800 причастников, он мог ехать через всю Москву, чтобы кого-то причастить или кого-то в чем-то убедить, а потом, не заезжая домой, возвращаться в церковь на 12 Евангелий. Однажды, уже после первого инфаркта, он в праздничный день приехал после обедни в один дом, поднимается с трудом по лестнице, а та, ради которой он приехал, увидя его в окно, вышла навстречу и говорит в смущении: «Как же это вы, Николай Александрович, ведь вам же трудно». — «Что же поделаешь, — ответил он с грустью, — вы не едете, значит, выходит, что мне надо ехать». Сейчас появились в печати воспоминания Светланы Алилуевой, дочери Сталина, из которых мы узнаем, что о. Николай «дерзнул» окрестить дочь «Вождя» и далее до своей смерти был ее духовником. Этого ему «органы», конечно, не простили: прямое следствие их «работы» – обширный инфаркт миокарда у батюшки в 1962 году. Заметим, что когда она хотела пожертвовать на Церковь кольца и серьги, о. Николай не взял… Во всяком случае, Светлану поразила именно простота батюшки. Более того, по словам Светланы Алилуевой, он иногда даже очень резко избегал показного: «Показное! Показное!» – резко сказал о. Николай одной женщине, стоявшей на коленях, и не стал с ней говорить. Простота его не чуждалась и юмора. Однажды перед началом обедни (в перерыве) подходит к нему одна старушка и с огорчением говорит: «Батюшка! Ведь как же я причащаться буду? Я сегодня во сне колбасу ела!» — «А много ли съела?» — совершенно серьезно спрашивает отец Николай. «Да нет, один кружок». — «Ну, тогда ничего». Сам о. Николай жил подвижнически: мало ел и очень мало спал. От духовных чад он требовал строгой дисциплины, которая выражалась прежде всего в режиме и «духовном дневнике грехов». «Показность» батюшки проявлялась, пожалуй, лишь в единственном старом пальто, купленном где-то за 60 рублей, в котором он проходил все годы своего священства. Кроме того, всегда «выдавали» о. Николая голубые чистые и добрые глаза. Впрочем, есть и еще один «документ», недавно опубликованное письмо самого батюшки (без какового его портрет был бы неполон), которое полностью «выдает» его. Это письмо неожиданно приоткрывает его внутренний мир и в тоже время является своего рода «завещанием» для нас. Кроме того, оно представляет собой особый интерес, так как выявляет природу «власти ключей»: При состоянии веры в Бога, кажется, в душе все ликует. Сил некуда девать. Растет жажда не только выполнять, что полагается, но жажда подвига, т.е. делать больше, чем нужно. Ум прикован вниманием к Богу и не хочет отрываться на прочее. Сердце дышит свободно, легко. Кругом все радостно, все поет. Ног удержать не можешь, сами бегут к нуждающимся. Все рвется к вечности, к бесконечному. В груди океан добрых мыслей, чувств, настроений. Они изливаются, как вода через край переполненного бассейна. Люди — все милые друзья, кот. хочется прижать к сердцу. От молитвы, чтения не хочешь оторваться, нищему, первому встречному, даешь, что попадет в руку. На сердце и в душе нет сомнений. Все идет так как нужно. На все Воля Божья и все приятно. Кругом светло и в душе мир, стоишь на твердом основании. Легко с таким сердцем исповедовать Христа и его Истины! Перед близкими чувствуешь жалость, раскаяние о забвении их. Хочется помочь, сделать все, что им нужно, предупредить все их желания, предоставить им все для спокойствия, радости. Укоры, замечания принимаешь с благодарностью, как нужные для исправления. Мне хочется больше любви, внимания, ласки. Я хочу сидеть у Солнца Любви и не отходить во мрак жизни. Мне приятно, что все так добры, нет злых людей на свете, а если они есть, то они несчастны. Сердце полно любви ко всем. Слезы градом катятся от сознания, что прощен, освобожден от проклятого бремени. В сердце нет кипения страстей. Они так далеки, так несвойственны, грязны, отталкивающи. Все полно жизнью, все сочувствует, все радуется о тебе и твоих желаниях. Воображение рисует все в светлом виде и не только рисует, но именно наслаждается светом и наполнено радостью. Совесть спокойно созерцает все. Она чувствует полученную милость Божию и дорожит ею. Она тащит к молитве, чтению, в храм, на помощь. Она побуждает обласкать, обнять всех. Ум возносится горе. Он весь поражен величием и милостью Божией. Он только хочет углубляться в них, думать о них. Ревность доброделания жжет сознание. Хочется со всеми делить своими переживаниями, чтобы все почувствовали твою радость. Страхов нет. Их как будто и не существовало. Сами сомнения кажутся постыдными и дикими. Ближние оправданы в глазах твоих и сияют добродетелями. Вчерашний враг становится другом. Сердце как растопленный воск. Читая различные воспоминания об о. Николае, возникает совершенно определенное впечатление, что он всю жизнь с трудом удерживался от того, чтобы «духовно облизать» и всячески обласкать своих ближних и тех, с кем его сводили обстоятельства. Не случайно он писал о своей любви: «Она побуждает обласкать, обнять всех». Это и заставляло сотни людей безоговорочно подчиняться смиренному пастырю. Именно об этом духовном законе прп. Амвросий Оптинский много писал и шутливо формулировал его таким образом: «от ласки у человека совсем другие глазки». Таким образом, источник и законодатель страшной «власти ключей» – вера, исполнительный орган которой – сердце мягкое как растопленный воск. В философской системе Бергсона вся история человечества успешно объясняется неудержимом порывом к власти (это нетрудно заметить и в современном мире: торговцы стремятся к ней посредством денег, политики жаждут ее в «чистом виде», мелкие люди мечтают через нее обрести свободу от обстоятельств, верующие – попользоваться тем, «что Бог дает»). Парадокс же заключается в том, что «ухватить» ее невозможно – она тут же ускользает из рук: единственный способ ее удержать – непрерывно хватать… О. Николай всячески от земной власти убегал и хотел одного – служить другим, но власть – и земная, и небесная – постоянно «гналась» за ним. Такова природа страшной «власти ключей». Подводя промежуточный итог публикации «галереи» портретов современных подвижников благочестия, несмотря на существенные тематические различия, нетрудно уже сейчас заметить две общие черты, одинаково свойственные всем старцам, и, возможно, являющиеся характеристическими чертами именно русской святости: Во-первых, простота (в противоположность всякой показности, присущей большинству современных верующих), ее сущность, – «надо иметь искреннее смирение перед людьми» (о. Николай Голубцов). Во-вторых, веселость, даже озорная шутливость (в противоположность, например, суровым образам египетских пустынников, ради чистоты покаяния отказавшихся от всего естественного, – и правильно – пустыня не самое подходящее место для шуток; или современным «пустынникам», ни от чего не отказавшимся, но стилизованным «под Египет»), ее сущность, – «при состоянии веры в Бога, кажется, в душе все ликует». Чего и нам даруй, Господи! Автор (Андрей Захаров).