Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Ниже я привожу тексты из дневников Св. Николая, которые не вошли в российские издания (конечно, это лишь малая толика: полностью его дневники - это том в 800 страниц). 28 Генваря (9 Февраля) 1882. Четверг. Пришла почта, принесшая между прочим, в 56 No. Руси за 1881 г., отповедь философа В. Соловьева на послание Св. Синода к правосл. христианам. Сущая правда. Но бездейственны все эти истины! Кто в Синоде встрепенулся бы, как бы истина ни клюнула в глаза? Уж не субъекты ли в роде Бажанова — этого тоже в своем роде нигилиста, издевающегося в приличной, конечно, форме над всем? Из-за того, что царский поп, этот отец ставит себя на такую высоту, что и с архиереями не хочет служить, чтобы не стоять-де ниже их! Уж в этом одном факте высказываются и поп царя, да и сам царь! Нет законов Божьих, и нет, значит, Бога, ни для попа царского, ни для царя; недаром, стало быть, бьют царей, ставящих сами себя вне законов Божьих! Пусть справляются своими и своих попов законами, коли не хотят знать законов Христа Спасителя и Его Церкви! Эк ведь, охота людям, из-за своего властолюбия ли, корыстолюбия, или про-сто глупости, ставить себя вне всяких законов! Ну и бьют — как беззащитных и беззаветных! Вне закона, что же за человек! – Дневники святого Николая Японского. Изд-во Хоккайдского университета. Саппоро, 1994, с. 214. 29 янв (10 февр) 1882 г. Дипломатия наша! Вот еще болячка России! Ее пролежень, ее вонючий труп, заставляющий подозревать, что Россия больна и слаба. Ох, эти немцы, с царем полунемцем во главе! Когда Россия освободится от больной головы и от этих ноющих членов! Надежда в перспективе на К. П. Победоносцева; не без хитрости, однако, должно быть ведено дело, если на то пойдет; но как это противно русской натуре! А что поделаешь, коли немцы, как вши и клопы, разъедают тело России! – Дневники святого Николая Японского. Изд-во Хоккайдского университета. Саппоро, 1994, с. 215. 4 Марта 1871.12 часов ночи. Шанхай. Когда же это? Боже, когда же? Скоро ли? Да и будет ли это когда-нибудь? — вопрошаю я, перечитав прошлогодние впечатления и оста-новившись на последней фразе. О, как больно, как горько иной раз на душе за любезное Православие! Я ездил в Россию, звать людей на пир жизни и труда, на самое прямое дело служения Православию. Был во всех четырех Академиях, звал — цвет молодежи русской, по интеллек-туальному развитию и, казалось бы, по благочестию и желанию посвя-тить свои силы на дело Веры, в которой она с младенчества воспитана. И что же? Из всех один, только один отозвался на зов — такой, каких желалось бы иметь: воспитанник Киевской Академии, П. Забелин; да и тот дал не совсем твердое и решительное слово, и тот, быть может, изменит. Все прочие, все положительно — или не хотели и слышать, или вопрошали о выгодах, о привнллегиях службы. Таково нас-троение православного духовенства в России — относительно интере-сов Православия! Не грустно ли? Посмотрели бы, что деется за грани-цей, в неправославных государствах. Сколько усердия у общества — служить средствами! Сколько людей, лучших людей без долгой думы и сожаления покидают родину навсегда, чтобы нести имя Христово в самые отдаленные уголки мира! Боже, что же это? Убила ли нас на-смерть наша несчастная история? Или же наш характер на веки вечные такой неподвижный, вялый, апатичный, неспособный проникну-ться духом Христовым, И протестантство, или католичество овладеют миром и с ними мир покончит свое существование? Но нет, не даром Бог сходил на землю: истина Его должна воссиять в мире. Но скоро ли же? Не пора ли? Да, пора! Вот Православие уже выслало в Японию — миссионера, о. Григория, с которым я теперь еду. Боже, что за крест Ты послал мне! И за этим-то я ездил в Россию? Истратил два года лучшей жизни? Все четыре Академии дали пока вот только это сокровище, с которым я теперь мучусь, и от разговора с которым, я думал, сегодняшний вечер у меня голова поседеет. Едет православ-ным миссионером, а оспаривает постановления православной Церкви, непогрешимость вселенских соборов; утверждает, что таинства право-славной Церкви взяты с языческих мистерий, что ковчег Завета по-строен был по образцу египетских капищ, что в Библии кое-что белыми нитками сшито и проч. И это человек, бывший 7 лет священни-ком и прошедший академическую мудрость! Хороши у Православия священники и академии! И что за характер у этого человека! Бес-печный, каких свет мало создает: не озаботится узнать ни о Японии, ни о деле миссионерском; о миссионерстве вообще не любит и слу-шать: когда я рассказываю ему, что видел здесь у миссионеров или что вычитал в миссионерских отчетах, и когда прибавляю, в виде есте-ственных выводов и нравоучений, как и нам следует действовать, он сердится, принимает на свой счет, утверждая, что это я все нотации читаю ему и никак не желая понять того, что мне просто хочется раз-делить с человеком свои мысли и чувства. Всякое мое дружеское и простое замечание или совет принимает за кровную обиду себе и сто раз попрекает ею; даже шутки мои запоминает и ставит мне в укор, как обиды, хотя бы эти шутки вовсе не к нему относились. Апатичен до того, что даже в Палестине не хотел беспокоить себя много, чтобы побыть во всех тех святых местах, где можно было и где я успел побыть. Не интересует его ничто окружающее, как ни любопытно наше путешествие. Ленив он до того, что до сих пор никак не могу побудить его заняться ни японским, ни аглицким языком, хотя мы уже вот около 3-х с половиной месяцев в пути — на судах, где удобно заниматься. Ни поговорить о чем серьезном, ни пошутить, — Боже, что за человек! Какая мне мука с ним в пути! И при этом еще в перс-пективе — испытанная уже (в Петербурге) его наклонность к пьянству! Хорош миссионер! И такого одного только дала пока Рос-сия? Бывают же случайности, хуже которых и вообразить нельзя. Долго искал, и нашел наконец такого, непригодней которого трудно найти, как будто такого именно и нужно было! И еще другое несчастие: из Иерусалима напросился в слуги какой-то пройдоха-послуш-ник — теперь друг и приятель моего милого о. Григория. Ленивый, беспечный, избалованный монастырскою жизнью краснобай, и к тому же — бессовестный лжец. Что ни день, то все больше убеждаюсь, что самый непригодный слуга, с которым мне еще больше дела, чем без него; а мой собрат на меня же воздвигает бурю, что я журю его, не даю ему покою. Да что же это такое? За что столько бед на мою голову? А! Не кто виноват! Имей мудрость, умей выбирать людей! А не сумел выбрать хороших, так постарайся сделать дурных хоро-шими! Будем стараться, дай Бог успеть! Как ни думаю о том, как мне поступать с моими сокровищами, надумал пока одно: держаться ров-ней, избегать всевозможных замечаний и резких слов и вспышек: нач-нешь учить — все равно ничего не выходит; оскорбляются — не толь-ко собрат, но и слуга, и поступают еще хуже; начнешь молчать, — опять скверно: думают, что сердишься и поступают опять такн еще хуже. — Да будет слово мое от сего времени — кротость, крайняя снисходительность н любовь. Не выйдет ли проку? А там, быть может, мало помалу можно направить одного и другого. Если же нет, то — слугу можно во всякое время отправить в Россию; о. Григория — тоже в Россию - немедленно после того, как устрою о. Анатолия в Нагасаки и Забелина в Хёого. Из этих-то, кажется, выйдет прок, осо-бенно из последнего, если только приедет… Тяжело на душе, Боже! Как страстно хочется иногда поговорить с живым человеком, разделить душу, и — нет его, — с самого рождения моего до сих пор Бог не судил мне иметь друга, единомысленннка, В юности, помнится, терзала меня жажда дружбы, и не нашел я друга во всю свою юность. Раз блеснул мне теплый луч солнышка дружбы, но тотчас померк. Теперь нет тех идеальных стремлений; холодная рефлексия заняла место нежных порывов юного сердца и вообра-жения. Но и рефлексия, как живой родник мысли, естественно, ищет сосуда, куда излиться, ищет другого родника, с которым бы слить свои струн: вместе они сильнее н живее были бы, обильнее бы струи-лись н светлее играл бы на них луч света Божня. Десять лет в Японии я мечтал о сотруднике-еднномысленннке: то были лучшие мои мечты, сладкие отдыхи от тяжких трудов. И вот он — этот вожделенный сотрудник едет со мною. Но Боже! что это за бедный душою человек и как горько мне с ним! Не делить с ним можно мысли, а скрывать их нужно от него, чтобы избавить святыню от поругания! До того беден он, что страшусь показаться с ним в мою дорогую страну труда. Был случай ехать в Хакодате, чрез Нагасаки, Хёого и Йокохаму. Какой пре-красный случай — мимоходом узнать состояние инославных миссий и сделать предварительные соображения касательно своих станов. Но в числе других причин—одна из важнейших, побудившая меня избе-жать этого пути, — нежелание казать людям такую пародию на мис-сионера, как о. Григорий. Совестно показаться с ним в люди: ни языка, ни мысли, ни разумного вопроса, ни любознательного взора, ни вида порядочности и благовоспитанности, ни даже наружного вида. Пусть себе заявляется в Хакодате: небольшой уголок, не так страш-на компрометация, да и сопоставлять здесь не с кем моего, кроме двоих католич. патеров. Чувствую, что не выйдет из него никакого проку, и только-то, что не на кого оставить церковь в Хакодате (Са[?]тов уедет в отпуск) и опасение разных неприятных комбинаций от слишком торопливой поспешности удерживает меня от того, чтобы не отослать его в Россию тотчас же, по приезде в Хакодате. Из 100 — девяносто девять невероятностей, чтобы он был когда-нибудь мис-сионером. Куда ему! Простого смысла и логики не хватает у него — для обычного разговора, —как будто у него вместо мозгу разжи-женный мусор в голове, — через две мысли он уже забывает нить раз-говора и метается в сторону, — куда же ему спорить с крепкоголовы-ми японскими рационалистами, или передавать им смысл Веры! Веру он готов поносить сам же, — где же ему возбуждать уважение и сочув-ствие к ней. Он вообще — ниже общества самой обычной порядочнос-ти и недалекой образованности и развитости: общество слуги — вот для него по плечу, денно-нощные разговоры с моим слугой — Михаи-лом, ни к какому делу, впрочем, кроме краснобайства негодным, — вот его пища, услаждение. И дружбу он с таким человеком, и хлеб-соль водить может: штоф сивухи бы к этому — так не нужно, кажись, и рая для о. Григория! Стал бы обниматься, целоваться, брататься с Михаилом, — речь рекой с той и другой стороны, песня пожалуй, или по крайности — насвистывание, — так как, сколько ни хвалился он, что петь мастер и голосом обладает, до сих пор еще я не мог упро-сить его спеть что-нибудь. . . Вот его сфера, его мир. И такому ли человеку — стройная, серьезная, строго упорядоченная жизнь мис-сионера, всегда — в труде, в сфере мысли и религиозного чувства! Пародия на человека может ли даже мысленно быть поставлена в положение миссионера, носителя и проповедника Слова Божия! И вот однако — на самом деле эта пародия — в звании миссионера. — Сотруд-ник, собрат, с которым я постоянно — с глазу на глаз; но о Боже! Сколько ни принуждаю себя, часто я решительно не нахожу силы ска-зать слово с ним, посмотреть на него: мутит, из души воротит, по вуль-гарному меткому выражению. Что за ничтожество нравственное и бес-силие воли и характера! Не может принудить себя решительно ни к чему: способен двое суток пролежать в койке не евши только потому, . что одеться и выйти из каюты не совсем удобно по причине качки, хотя и не укачивает его. Упорен как осел: на самый ласковый совет отвечает точно собачьим лаем, хотя бы совет клонился к его комфорту и удовольствию. Словом, с которой стороны ни посмотришь, — такое сокровище, что я чуть не схожу с ума. Но терпение и надежда на Еога! Авось Бог вышлет в Японию миссионеров! . . . Несчастный дневник, слушай хоть ты иногда мои терзания душевные! Как-то легче, когда выскажешься хоть тебе - безответному. Больше - не-кому, да и не к чему: никто не может помочь моему горю, кроме Бога — и меня же самого, если Бог внемлет моим стенаниям и моль-бам и пошлет мне терпение, силу и разум. – Дневники святого Николая Японского. Изд-во Хоккайдского университета. Саппоро, 1994,сс. 7-11. 19 Мая (1 Июня) 1905. Четверг. Опять красные флаги кругом. Беспрерывное ликованье у японцев. “Japan Daily Mail” захлебывается от лакейского восторга и упива-ется блаженством пересчитывать, сколько у России погибло, какие беспримерно великие трофеи у Японии, и долго-долго еще не отнимет уст от этой чаши наслаждения. Иван Акимович Сенума пишел: “завтра мы справим ликованье, от-служим утром молебен и будем гулять; все школы будут гулять”, — говорит. Что же я мог ответить, кроме “хорошо! ”. На “ликованье” свое и позволения не спрашивает, а только докладывает о нем. И они правы с своим ликованием. Где же бы не ликовали при таких обстояте-льствах? В невыносимой душевной тяжести в эти дни я занялся переводом и приведением в порядок расписок к счетам — полумеханическое дело, не мещающее грустить, но и не оставляющее совсем в жертву грусти. 20 Мая (2 Июня) 1905. Пятница. Не морская держава Россия. Бог дал ей землю, составляющую 6-ю часть света н тянущуюся беспрерывно по материку, без всяких остро-вов. И владеть бы мирно ею, разрабатывать ее богатства, обращать их во благо своего народа; заботиться о материальном н духовном благе обитателей ее. А русскому правительству все кажется мало и ширит оно свои владения все больше и больше; да еще какими способами! Манчжуриею завладеть, отнять ее у Китая, разве доброе дело? “ Неза-мерзающий порт нужен”. На что? На похвальбу морякам? Ну вот и пусть теперь хвалятся своим неслыханным позором поражения. Оче-видно, Бог не с нами был, потому что мы нарушили правду. “России нет выхода в океан”. Для чего? Разве у нас здесь есть торговля? Ника-кой. Флот ладился защищать горсть немцев, ведущих здесь свою не-мецкую торговлю, да выводить мелких жидов в больших своими рас-ходами, много противозаконными. Нам нужны были всего несколько судов, ловить воров нашей рыбы да несколько береговых крепостей; в случае войны эти же крепости защитили бы имеющиеся суда и не дали бы неприятелю завладеть берегом. “Зачем вам Корея?” —вопросил я когда-то адмирала Дубасова. “ По естественному праву она должна быть наша ”, — ответил он, — “ когда человек протягивает ноги, то сковывает то, что у ног; мы рас-тем и протягиваем ноги, Корея у наших ног, мы не можем не протяну-ться до моря и не сделать Корею нашею”. Ну вот и сделали! Ноги отрубают! И Бог не защищает свой народ, потому что он сотворил неправду. Богочеловек плакал об Иудее, однако же не защитил ее от римлян. Я бывало твердил японцам: “Мы с вами всегда будем в дружбе, потому что не можем столкнуться: мы — континентальная держава, вы — морская; мы можем помогать друг другу, дополнять друг друга, но для вражды никогда не будет причины”. Так смело это я всегда говорил до занятия нами отбитого у японцев Порт-Артура после китайско-японской войны. “Боже, что это они наделали!” —со стоном вырвавшиеся у меня первые слова были, когда я услышал об этом нечистом акте русского правительства. Видно теперь, к какому бедствию это привело Россию. Но поймет ли она хоть отныне этот грозный урок, даваемый ей Про-видением? Поймет ли, что ей совсем не нужен большой флот, потому что не морская держава? Царские братья стояли во главе флота доселе, сначала Константин Николаевич, потом — доселе Алексей Александрович, требовали на флот, сколько хотели, и брали, сколько забирала рука; беднили Россию, истощали ее средства, — на что? Чтобы купить позор! Вот теперь владеют японцы миллионными рус-скими броненосцами. Не нужда во флоте создавала русский флот, а тщеславие; бездарность же не умела порядочно и вооружить его, от-того и пошло все прахом. Откажется ли же ныне Россия от непринад-лежащей ей роли большой морской державы? Или все будет в ослеп-лении — потянется опять творить флот, истощать свои средства, весь-ма нужные на более существенное, на истинно существенное, как образование народа, разработки своих внутренних богатств и подоб-ное? Она будет беспримерно могущественною, если твердо и ясно соз-нает себя континентальною державою, н хрупкою, и слабою, как слаб гермафродит, если опять станет воображать 0£ебен что она великая н морская держава, н потому должна иметь большой флот, который и будет в таком случае всегда добычею врагов ее и источником позора для нее. Помоги ей. Господи, сделаться н умнее н честнее!.. Ис-страдалась душа из-за дорогого Отечества, которое правящий им класс делает глупым и бесчестным. 22 Мая (4 Июня) 1905, Воскресенье. Иереи после обедни служили благодарственный молебен о своей бле-стящей морской победе над русским флотом. Я стоял в алтаре, мо-лясь за бедние мое униженное Отечество. Хорошо, что с самого начала войны звон и трезвон в Соборе прекращен, еще горчее было бы слушать, как русские колокола торжествуют японские победы. сс. 623-625. Ровно неделя тому назад, в исполнение предписания из столицы, здесь вновь подтверждено запрещение принимать христианскую веру: “ конечно, милосердое правительство не будет отнимать за это преступление (принятие христианской веры) жизни у граждан, но ... на Сахалин, копать уголь” и проч., сказано в оффициальных предостережениях, сделанных некоторым лицам пись-менно, некоторым словесно. Из всего, сказанного доселе, кажется, можно вывести заключение, что в Японии, по крайней мере, в ближайшем будущем: жатва много,. А делателей, с нашей стороны, нет ни одного, если не считать мою, совершенно частную, деятельность ... Пусть бы я и продолжал свои занятия в прежнем направлении, но силы одного человека здесь почти тоже, что капля в море. Один перевод Нового Завета, если делать его отчетливо (а можно ли делать иначе?) займет еще по крайней мере два года исключитель-ного труда. За тем необходим перевод и Вет. Завета; кроме того, если иметь хоть самую малую христианскую церковь, решительно нео-бходимо совершать службу на японском языке; а прочие книги, как Свящ. История, Церковная История, Литургика, Богословие? Все это тоже предметы насущной потребности. И все это и другое подобное нужно переводить “японский”, о котором еще неизвестно, дастся ли он когда-нибудь иностранцу так, чтобы на нем можно было писать хотя на половину так легко и скоро, как иностранец обыкновенно пишет на своем. Когда же заниматься проповедию? А и заниматься проповедью в одном каком нибудь пункт Японии, когда другие об-хватывают ее со всех возможных пунктов, — как это бедно и тоще плодами и надеждами! Католичество и протестанство заняли весь мир; почти нет на свете островка и уголка, где бы не виден был или патер с своим учением о папе, которого он ставит чуть не четвертым лицом пресвятой Троицы, или пастор с Библией под мышкой и готовый раздвоиться в толко-вании библии чуть не с самим собою; а православие, наше безукориз-ненное, светлое, как солнце, православие таится от мира! Вот и еще страна, уже последняя в ряду новооткрытий: хоть бы здесь мы могли стать на ряду с другими, не для соперничества и брани, — это не свойственно православию, — но для того, чтобы пред-ложить людям прямую истину, вместо искаженной, — и ужели станем позади, сложа руки, или ограннчась ничтожными действиями? “В России”, говорят, “денег нет”! А в Иудеи разве больше было денег, когда она высылала проповедников во все концы мира? А в Греции разве больше нашего было средств, когда она просвещала Россию? “Людей тоже нет”! У каких нибудь моравских братии, которых и самих-то не больше пяти-шести тысяч, есть люди, чтоб идти на проповедь к лапландцам, а у семидесяти миллионной России людей нет! Боже, да когда же у нас люди будут? И разве люди могут сами твориться, если их не вызовут к бытью? Отчего же их не вызы-вают? Где творческие силы? Или они иссякли?... Нет, нет, там вдали виднеется живое, полное непочатых сил движение. По мано-вению Царя, освобождаются миллионы, вливается дух новой историче-ской жизни в великий организм ... Загорается заря новой деятельно-сти и для сердца этого организма — духовенства; та деятельность бу-дет не отечественная только, она будет общемировая! Буду, даст Бог, не заброшен и я здесь один, обреченный на бесплодный одиночный труд. С этою надеждою я ехал сюда, ею семь лет живу здесь; об осуществлении ее самая усердная моя молитва, и в это осуществ-ление, наконец, я так верю, что: подал прощение об увольнении меня в отпуск и, по получении разрешения, еду в Петербург ходатайство-вать пред Святейшим Синодом об учреждении здесь миссии. сс.714-715.