Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Литературная Газета, отмечая 70-летие Евгения ЕВТУШЕНКО, опубликовала его статью КО ВСЯКОМУ УДАРУ МОЛИТВА... http://www.lgz.ru/archives/html_arch/lg282003/Polosy/art1_1.htm Здесь в сокр. “В начале было Слово” не просто красивая метафора, это точка отсчета перехода пред-человечества в человечество. Чувства, перерастающие инстинкт, смогли преображаться в мысли, когда в сознании начали выплавляться слова и с трудом проталкиваться на свет сквозь глотку, привыкшую только к сырому мясу и сырым грубым выхрипам, крикам и визгам. Можно предположить, что первые слова были детьми первично творимой музыки – бессловесного напевания мелодий во время ритмической работы: вытягивания из воды сетей, взмахов весел на лодках, выдолбленных из цельных бревен, монотонного сшивания костяной иглой одежд из медвежьих или волчьих шкур, помешивания корявым суком драгоценных углей костра, разведенного при помощи трения. Отношения мужчины и женщины после рождения слов, выражающих любовь, перестали быть только физическим актом, необходимым для продолжения рода. Три слова: “Я люблю тебя”, новаторски сказанные впервые неизвестно когда, кем и на каком языке, оказались великой классической поэзией, переведенной сразу на все языки и уникально не устаревающей от повторения миллионами других уст в совсем других временах и странах. Нет ни одного языка, в котором не существует этих слов, и хотя бы поэтому все разнозвучные языки по-своему прекрасны... В русском языке можно услышать и луга, где стрекот зелененьких кузнечиков и слюдяной шорох стрекоз переплетается с почти позванивающим трепетом голубых колокольчиков, и поле, пошумливающее волнами златокованых колосьев, и шепчущийся вершинами с облаками темный лес, где поскрипывает рассохлыми стенами избушка Бабы-яги, и степенное, успокоительно плещущее течение равнинных рек, и пуховый шелест снегопада, и буран, похожий на посвист Соловья-разбойника, когда сквозь белое, непроглядно крутящееся месиво из-под закуржавленных бровей могут выглянуть пронзительно черные глаза Пугачева. Первое описание пейзажа Древней Руси, дошедшее до нас, было в “Слове о погибели Русской земли”, от которого сохранился, видимо, только запев: “О, светло светлая и прекрасно украшенная, земля Русская! Многими красотами прославлена ты: озерами многими славишься, реками и источниками местночтимыми, горами, крутыми холмами, высокими дубравами, чистыми полями, дивными зверями, разнообразными птицами, бесчисленными городами великими, селениями славными, садами монастырскими, храмами божьими и князьями грозными, боярами честными, вельможами многими. Всем ты преисполнена, земля Русская, о правоверная вера христианская!” По совести говоря, бояре честные и вельможи, многие из которых известны своим лихоимством, никоим образом не сочетаются с красотами пейзажей Руси и выглядят здесь чужеродно. Может, это добавление позднего переписчика, которому за его труд платили именно бояре и вельможи? Но далеко не все переписчики льстиво вставляли приятности, щекочущие самолюбие заказчиков. Многие переписчики добавляли горечь запоздалой правды, не всегда ведомой творцам летописей, убирали излишнюю принаряженность истории или нечаянную неправду, происходившую не от лукавого, а от собственной наивности, от недостатка знания. “Подобно труду земледельца, – по словам Д.С. Лихачева, – переписка книг на Руси была извечно “святым делом”. Переписывание летописей или религиозных сочинений бывало и наказанием за грехи, но наказание иногда неожиданно перерастало в “книжную сладость”. Лучшие из переписчиков перерастали в писателей. Культура переводческая превращалась в писательскую. Слава Богу, предсказательное название “Слова о погибели...” не оправдалось – земля Русская не погибла... Русь чудодейственно выжила, несмотря на нашествия печенегов, половцев, татар, а впоследствии армий Наполеона и Гитлера. Но не менее, если не более, страшный урон нанесли России раздиравшие ее княжеские междоусобицы, доходившие до клятвопреступничества, до вероломного союза с азиатскими или европейскими пришельцами против единокровных русичей. А чем была наша Гражданская война, которую я так романтически воспевал в поэтической юности, воспитанный с детского сада в том духе, что только “красные” – это наши, а “белые” – не наши? Первый осторожный намек на то, что всё на самом деле было не так, я услышал в фильме “Чапаев”, когда мужик ответил красному командиру: “Белые приходят – грабют, красные приходят...” – и, замешкавшись с продолжением фразы, дипломатично, но красноречиво закашлялся. Время целительно протирало нам глаза блеклыми машинописными копиями самиздатовских рукописей. Я в конце концов понял, что наша Гражданская война была гигантской братоубийственной междоусобицей так же, как ее продолжение – насильственная коллективизация и сталинская опричная расправа с так называемыми “врагами народа”, затмившая жестокость Ивана Грозного и превратившаяся в невиданный самогеноцид. Вина за это лежит не только на Сталине, а и на части так называемых “народных масс”. Ведь нашлось немало энтузиастов вдохновенно доносить, на митингах пламенно требовать расстрелов людей, о мнимой вине которых знали лишь понаслышке. Уже в послесталинское время я был свидетелем того, как в московском Дворце спорта тысяч двадцать комсомольцев-добровольцев, и в глаза не видевших роман “Доктор Живаго”, восторженно зааплодировали, требуя в наказание за эту книгу изгнать Пастернака из страны как “свинью, подрывающую рылом наш советский огород”. Почему прижилась такая злорадная готовность шельмовать? Только ли потому, что наш народ легко поддается гипнотизму? Только ли потому, что, не заклеймив, боялись сами оказаться заклейменными за это? Сказывалась холопская закомплексованность, рабская зависть к тем, кто не раб. “Выдавливание раба по капле” слишком затянулось. Раба из нас надо выдавливать ведрами. Во время войны с фашизмом советские люди поражали весь мир своим мужеством, а вот мирное время нередко превращали в войну друг против друга, смертельно завидуя тем, кто позволял себе дерзость быть вне стада, кто был независимей, интеллигентней, талантливей, у кого было две свиньи, а не одна или на несколько метров жилплощади больше, чем у доносчика. Испытание голодом и холодом на войне мы в целом выдержали с честью: сплачивала одна на всех угроза и общая цель – победить врага. Но сейчас, когда и угроза, и общая цель исчезли, уже нечем оправдать то, что кто-то недоедает или замерзает. Если еще выдерживаем бедность, то уже не всегда – с честью. Никак не можем научиться достойно пройти испытание властью или деньгами, что, впрочем, в России почти одно и то же. Аленушка на пенышке оплакивала братца Иванушку, превращенного злым волшебством в бессловесного козлика. А вот наши многие “братцы”, с холопской алчностью дорвавшиеся до власти и денег, превращаются не в невинных козлят, а в хищников, раздирающих собственную страну. Им все равно, кем станет их сестрица Аленушка – путаной или нищенкой в подземном переходе. К счастью, в России еще не перевелись те, кто чужую копейку не возьмет, последнюю рубаху отдаст ближнему и на свои кровные купит какую-нибудь непустую книжку – ну, хотя бы эту антологию, которую я и составлял именно для таких людей. Многие неожиданные удары сыплются на нас с самых неожиданных сторон. Поэзия русская и есть ко всякому удару молитва. Заглянем в историю и увидим, что противостояние стяжательству происходило давным-давно, даже на религиозном поприще. В 1503 году Иван Третий созвал высшее церковное руководство и резко заговорил о чрезмерном раздувании собственности церквей, что несовместимо с идеями христианства. Образовалось поддержанное Нилом Сорским новое религиозно-философское течение, так и названное: “нестяжательство”, но высшее духовенство сделало всё, чтобы его немедленно приглушить, придушить, “замотать”, избегая и упоминания о том, что такая “опасная” идея существовала. Как это рифмуется и с нынешними попытками превращать религию в коммерческое предприятие с особыми льготами! С нескрываемым удовольствием я прочитал такое высказывание патриарха Алексия: “Даже самая эффективная экономическая деятельность может на деле оказаться вредной, если не основывается на вечных нравственных законах, если ожесточает человека, разрушает его внутренний мир, пренебрегает теми, кто слаб и уязвим”. В поле неравной битвы стяжательства и нестяжательства ныне превращена вся земля Русская. В древние времена русичи перегораживали поле червлеными щитами. А что такое книга? Щит, душу защищающий. Но книги бывают разными. Разномыслие необходимо, ибо к чему приводит хваленое единомыслие, мы уже проходили. Но есть книги, отучающие людей читать книги. Есть книги, втравливающие людей в междоусобицы. Прошло девять веков с той поры, когда Владимир Мономах пытался остановить междоусобицы усовещающим словом, а иногда и жестокостью – от полного отчаянья, что никакие слова не помогают. Но и сегодня время опять междоусобное, когда лакомые куски власти и земли русской, наполненной столькими природными сокровищами, вырывают из зубов друг у друга нынешние “князи из грязи”, подсылая, как в средние века, наемных убийц, более цивилизованно называемых киллерами. Люди разделяются на тех, у кого есть искорки в глазах, и тех, у кого их нет... Но быть пессимистом – самый легкий способ казаться умнее и даже честнее других. Полный пессимизм не менее лжив, чем полный оптимизм. Много раз, почти погибая, Русская земля не погибла, не погибнет и сейчас, если… Если Русская земля не забудет своих старинных, ко всякому удару молитв, своих названых и неназваных богатырей – не обязательно с мечами-кладенцами, а иногда и вовсе не богатырского вида: всего-навсего с писательским перышком в руке. Когда народ ленится, а иногда трусит читать великие книги, он перестает их писать и сам перестает быть великим. Да не иссякнет Слово, и тогда не иссякнет народ! НЕ ДАВАЙТЕ СИЛЬНЫМ ГУБИТЬ ЧЕЛОВЕКА Какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Евангелие от Матфея, 16, 26 Осень была, дождь на меня шел, всю нощ по капелию лежал. Как били, так не болно было с молитвою тою; а лежа, на ум взбрело: “За что ты, сыне божий, попустил меня ему таково болно убить тому? Я веть за вдовы твои стал! Кто даст судию между мною и тобою! Когда воровал, и ты меня так не оскорблял, а ныне не вем, чтог согрешил!” Протопоп АВВАКУМ ...Поэзия в лаптях гусляров бродила из княжества в княжество, воскрешая веру в богатырское будущее былинами о богатырях прошлого. Великая Русь складывалась постепенно, как народная песня. Великие бабушки рассказывали внукам великие сказки. (Не потому ли мы по генетической привычке заслушиваться сказками с детства в нашей затянувшейся детскости легко попадались на удочку сказок политических?)... Русская поэзия приняла бремя совести на свои плечи не потому, что так хотела, а потому, что, кроме нее, было некому это сделать. ...В литературных тусовочных кругах ныне стало модным брезгливо цедить: “Я политикой не интересуюсь...” Но, как говорят англичане: “Если вы не интересуетесь политикой, политика интересуется вами”. Политика манипулирует людьми. Политика, становясь войной, убивает людей. Если поэт не интересуется политикой, то он не интересуется людьми, и в таком случае почему люди безответно должны интересоваться таким поэтом?.. Традиция десяти веков русской поэзии – это не уклонение от совести. Я надеюсь, что и поэзия, и совесть сохранятся в России навсегда, и тогда сохранится Россия. ...На земле есть два человечества: человечество людей и человечество памятников. Памятники могут быть не менее опасными, чем живые люди. Передние копыта вздернутого на дыбы коня Медного всадника до сих пор угрожающе нависают над сегодняшней Россией и над ее будущим. За всю историю только всадники менялись на этом коне истории, растоптавшем копытами стольких преследуемых им людей. Существует история о том, как воздвигали памятник Петру в Санкт-Петербурге. Огромная гранитная скала для пьедестала была найдена в лесу в двенадцати верстах. Весила она около 1600 тонн и называлась Гром-камнем. Скалу начали медленно передвигать по древнеегипетскому методу – на платформе из гигантских бревен с подложенными под нее медными шарами. После нескольких месяцев скалу дотащили до Финского залива, где ее водрузили на специально построенную баржу. Тысячи зрителей, включая Екатерину Великую, собрались на берегу, чтобы лицезреть прибытие этой гранитной великанши. Но скульптор Фальконе, воочию увидев размеры скалы, счел ее слишком большой. Наконец ненужный кусок отпилили, на что опять ушло несколько месяцев. Но этот гранитище оставался рядом и всем мозолил глаза. Никто не знал, что с ним делать. И вдруг один оборванный пьяненький мужичишка предложил избавиться от громадного осколка. Над мужиком все смеялись, однако разрешили попробовать, сказав, что всыпят ему плетей, если затея не удастся. На следующий день мужик прибыл на кляче, тащившей старую телегу, и с простой лопатой. Он копал землю три дня, отвозя грязь и сбрасывая ее в Неву. На четвертый день чудо свершилось. Осколок сам сполз в яму, мужик завалил его грязью, а потом утрамбовал ее, сплясав вприсядку. Все выглядело так, как будто никакой лишней глыбы рядом с будущим пьедесталом и не было. Я думаю, что многие сложности нашей сегодняшней действительности происходят оттого, что мы до сих пор не сумели сбросить в глубокую яму тяжкий камень феодального прошлого и он до сих пор давит на нашу психологию. Вся русская история была феодальной, даже под псевдонимом социализма у нас скрывался все тот же феодализм, поэтому и демократия у нас пока что остается тоже феодальной. Александр Герцен сказал об этом так: “Вы не можете освободить людей больше, чем они сами могут быть свободны”. Трагедия России в том, что культура ее гениев была всегда несоизмерима с ее политической культурой, если ее так можно было назвать. Однако именно гении нашей культуры были лицом России в глазах всего человечества. Русская литература еще в XI веке стала повивальной бабкой нашей интеллигенции, а поэзия – колыбелью всего лучшего в нас. Поэзия дала нам первые уроки свободы, хотя мы до сих пор не знаем, как ею распорядиться, и лишь варьируем разные виды несвободы. Поэзия дала нам первые уроки красоты природы и красоты отношения друг к другу, хотя мы до сих пор иногда так некрасиво ведем себя и по отношению к природе, и по отношению друг к другу. Измотанные жизнью, мы порой забываем поэзию, оправдываясь отговорками о смертельной занятости, хотя смертельной может быть лишь духовная незанятость. Неужели бронзовый конь истории равнодушно растопчет те строки, на которых воспитывались наши деды и бабушки? Кто знает, что сулит нам в будущем его тяжелозвонкое скаканье? И все-таки если все мы, россияне, хорошие и разные, а также и плохие и разные, спросим себя пo-честному: какой наш самый любимый памятник в России, то уверен, что большинство и хороших, и плохих, и разных ответит: памятник Пушкину. Да-да, тот самый, который сейчас зажат с одной стороны Макдоналдсом, а с другой – зданием казино. И все-таки памятник Пушкину – это самое хорошее место, чтобы назначать свидания тем, кого мы любим. Кто знает, какие удары судьбы нам предстоят? Нам еще пригодится наша поэзия – ко всякому удару молитва.