Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Южная стена пика Коммунизма: вид изнутри Памяти Николая Петрова и Владимира Башкирова Если сказать скромно - мы восходили на самую крутую стену самой высокой горы самой великой державы в мире. Не догадались? Тогда читайте дальше или прочтите заглавие. Читайте на Mountain.RU статьи Владимира Стеценко: В августе 1988-го года, сборная команда комитета по ФКиС при Мосгорисполкоме совершила восхождение по центру Юго-Западной стены п.Коммунизма (7495м) в рамках чемпионата СССР по альпинизму в высотном классе - это официально. Дальше - только неофициально. Я пишу не о том, как мы лезли - прошли, ну и ладно, - а о том, как мы жили, пишу очень субъективно, поэтому прошу считать все совпадения имен, фамилий и географических названий случайными, и не имеющими никакого отношения к реальным событиям. Капитаны. Со стороны они смотрелись как клоуны в цирке - маленький, рыжий Башкиров, всегда корректный и невозмутимый, и здоровенный, черный Петров, шумный и неугомонный. Однажды, пытаясь сдвинуть с места ишачиху, не согласную с его методами руководства, Петров крикнул: “Бей ее по яйцам!”, - и эта оговорка, ставшая поговоркой, была совсем не случайна - это был стиль Петрова: сначала бить, а потом разбираться. В нашей компании были люди здоровее него физически, были лучше скало- и ледолазающие, но его энергия и веселая безбашенность, помноженные на сумасшедшую работоспособность, делали его стопроцентным лидером. Петров ругался со всеми и всегда, постоянно посылал и моментально посылался туда же, он мог пойти на конфликт со всей командой, но мог и сказать фразу, очень тяжело всем нам дающуюся: “Старик, я был не прав”. Он мгновенно взрывался и быстро остывал, мы ссорились, потом мирились, и все было прекрасно до очередного “Бей ее по …!” Не признающий никаких авторитетов Петров, почему-то сразу принял Башкирова. Тот был сильнее, как альпинист, и это было понятно сразу, но это было не главное, - наверное, каждый из них находил в другом, то чего недоставало самому, и они притягивались друг к другу как магниты. Слава Богу, что не перепутались полюса... Оттянув на себя половину петровского темперамента, замкнув его на себя, Башкиров существенно облегчил нам жизнь. Находя решения постоянно возникающих проблем, он мягко их озвучивал: “Неплохо бы нам …”, или “Наверное, нам стоит …”, - после чего Петров доходчиво переводил: “Ты наверх, ты вниз, через час обед. Всем пить спирт!” Получалось, что нами руководил Петров, а Петровым руководил Башкиров и, если не рыскать в документах, то уже и не вспомнить, кто из них и на каком восхождении формально числился капитаном. Сомневаюсь, что они были лучшими друзьями, но вслед за этим сезоном были другие - они ходили вместе и были на подъеме - и уже были куплены билеты в очередные Гималаи, когда пьяный придурок по фамилии Туголупов, разбил вдребезги о свою потерявшую управление “Ауди” все петровское жизнелюбие. А несколько лет спустя, ставший почти великим Башкиров, блестящий стратег, предугадывающий, казалось, все возможные и невозможные ситуации, допустил на Лходзе ошибку, ставшую последней в его жизни. Стена. Огромная, крутая и страшная - перепад больше двух с половиной километров, средняя часть, с шести до семи тысяч, крутая, с нависающим “пузом”. Нижняя часть пробивается и с самой стены и с гребня, идущего на пик Душанбе. Все, что прилетело - твое; все, что улетело - навсегда. И все это заканчивается маленькой точкой на не самой маленькой высоте в семь с половиной километров, называемой вершиной п. Коммунизма. Мне кажется, таджики, переименовав эту гору в пик, не помню кого, немного перестарались в своем стремлении ко всему национальному. Было очень выигрышное название - звучное, запоминающееся, оригинальное. А стало? Какой брэнд потеряли... Мы, правда, как ходили на Коммунизм, так и будем ходить, благо маршрутов много, ходят со всех сторон, но по Южной стене (так ее называют чаще) прошло всего 11 групп, так со слов Г.Старикова пишет А.Погорелов в своем журнале “Восхождение. Крутой мир V” (рекомендую, достойное издание). Стена пропустила через себя достаточно групп, для того, чтобы стать известной, с эдаким оттенком легендарности, но не достаточно, для того, чтобы опуститься до уровня “ходимой”. Из-за широкой известности и узкой доступности, ее восходители (правильнее, “проходители”) достаточно редки и имеют огромное преимущество перед проходителями других стен, - тем сначала приходится долго объяснять, где находится то, что они прошли, а уже потом переходить к душераздирающим подробностям, а здесь ситуация беспроигрышная: стоит сказать: “А у нас на Южной стене Коммунизма...”, - и тебя готовы слушать, открыв рот. Я этим пользуюсь постоянно и беззастенчиво, но, заметив, что с годами стены становятся круче и выше, полки уже, а веревок, которые ты прошел первым, становится так много, что возникает вопрос: “Какого черта там делали все остальные?” - я подумал, что пора зафиксировать высоту, крутизну и прочее, пусть с тринадцатилетним опозданием, и без всякой временной и логической связи. Вожди. Шполянский, Засецкий, Урбанский и примкнувший к ним Масюков. Это наши великие вожди и любимые руководители. У них была цель: сделать классную команду, способную ходить на самые сложные стены на любой высоте, причем, сделать - из того, что есть, без посторонних вливаний. Мы, как подданные Ким Ир Сена со своими идеями чучхэ, варились в закрытом котле, тяжело допуская кого-то к себе, и еще тяжелее отпуская от себя. Потом грянула перестройка, перестрелка, перетряска - команда разлетелась, но отдельные ее представители залетели очень высоко: Обиход, Петров, Коротеев, Яночкин достойно вписали свои фамилии в гималайскую летопись. Кстати, Яночкин, обошедший на один восьмитысячник Месснера и Кукучку, был когда-то списан вместе с Петровым с восхождения на пик Победы за хилость и профессиональную непригодность, что свидетельствует о непростых отношениях тренеров и команды. Не берусь судить о спортивно-педагогических способностях наших руководителей, но одно их качество было замечательным: они очень не любили всякого рода спортивных чиновников и те отвечали им взаимностью. Мы летали туда, куда летать было нельзя, мы обманывали погранцов, пробираясь через заставы, мы ходили, когда ходить запрещалось, мы нарушали правила и положения: словом, делали то, что делали почти все, но о чем не принято было говорить вслух, и ни на миг не задумывались о последствиях. Нас прикрывали и за нас отдувались наши тренеры. Не уверен, что мы выигрывали - нас ловили и сажали в кутузки, нам не защитывали горы, нас “раздевали”, лишая разрядов, и мы были вынуждены все повторять сначала, теряя сезоны, но какой мы ловили кайф, когда запрыгивая в последний момент в невесть как купленный вертолет, готовый лететь в наглухо закрытый район, наши тренеры на вопрос: “Разрешили?”,- весело отвечали: “Да пошли они на … !”. И мы летели. Команда. Считаясь сборной Москвы, мы были сборной МВТУ им. Баумана с небольшими посторонними вкраплениями: Николай Петров (“энергет”, специальным приказом назначенный “бауманцем”), Владимир Обиход, Владимир Яночкин, Дмитрий Егоров, Павел Северов, Владимир Стеценко. Наш славный состав был хорош всем, кроме одного - мы не могли участвовать в чемпионатах СССР из-за отсутствия “ходячих” мастеров. Смешно, согласен, но Овчинников, Мысловский, Иванов и другие - это человеки-легенды, а нам пришлось приглашать варягов из “Спартака” - Владимира Башкирова и Сергея Михайлова - с которыми очень и очень повезло. Я не говорю о Башкирове, если вы не слышали эту фамилию, вы ошиблись сайтом, но пришелся ко двору и Михайлов, слишком интеллигентный мастер спорта, допустивший одну характерную ошибку: в отчете о восхождении, в строке “мешки спальные - 8 шт.”, он вместо “п” напечатал “р”.Типичная опечатка цвета нации. На месте этой двойки могла оказаться другая, - стену все равно прошли бы, но сейчас это кажется невероятным, настолько мы понравились друг другу. Костяк команды: Петров, Обиход и Яночкин. Должен был быть еще Олег Николаев, но годом раньше, на той же Южной стене, эта четверка слегка перенапряглась, и Олег, заболев какой-то таинственной жомой (через “м”), выпал из основного состава на траву базового лагеря. У этой четверки были восхождения по Северной стене Хан-Тенгри (1986, первопрохождение) и Южной стене Коммунизма (1987, вариант Кустовского-Онищенко), а в сезоне 1988 года была пройдена “по треугольнику” Западная стена пика Корженевской (первопрохождение). Такие были цветочки, разминка, так сказать, причем я перечислил самые яркие восхождения, и список этот, конечно же, не полон. Как и у всякой нормальной команды, у нас был арьергард: Егоров, Северов и я. На нашем месте могли быть все, кому не лень. Претендентов на эти три места было так много, что пришлось делать не один сбор, а два, потому что существовали какие-то дурацкие нормы, ограничивающие количество участников. Честно говоря, даже будучи в первых рядах этих претендентов, я был уверен, что мне не светит, ибо ни здоровьем, ни особыми талантами не отличался, но куда-то постоянно девавшиеся конкуренты все увеличивали и увеличивали мои шансы, одновременно увеличивая беспокойство. Была надежда на пару очень упорных, но в самый ответственный момент тренеры сказали им, что хватит, мол, играть в демократию - вы, ребята, не попали. И я понял, что “попал”. Как мы залетели. Сезон начался с пика Ленина, а оттуда, переехав в Дараут-Курган, мы должны были перелетать в базовый лагерь на поляну Москвина. Летавшие в те годы знают, что ожидание вертолета, это - процесс, непредсказуемо растягивающийся во времени а, иногда, и в пространстве, поэтому мы были очень удивлены, увидев на следующий день приземляющийся вертолет. Думали, - не наш, но пилоты сказали, что слетают на Москвина по своим делам и через час вернутся за нами, а мы-то, наивные, надеялись пожить в тепле хотя бы пару дней! Погрустили немного и начали готовиться к заброске, а вертолет улетел, увозя троих наших товарищей, полетевших налегке, якобы, для подготовки площадки. На самом же деле, Башкиров улетел потому, что никогда не рвался делать что-то, не связанное напрямую с восхождением, справедливо полагая, что не царское это дело, Петров к этому времени многому научился у Башкирова и тоже проник в кабину, а Егоров, как Василий Алибабаевич, просто случайно оказался рядом. Вертолет не вернулся ни через час, ни через день, ни через неделю. Мы снова распаковали вещи и поставили лагерь. Наладили тропу в поселок, построили баню на коровьем дерьме и начали подумывать о деревьях и сыновьях, но кто-то вдруг задался вопросом: является ли коньяк, который мы пьем, нагрузкой к шашлыку, который мы едим, или наоборот? У дараут-курганских продавцов выяснить это не удалось, а многочисленные попытки купить любой из этих компонентов в отдельности, были провалены. Мы проводили день за днем в философских размышлениях и интеллектуальных спорах, и могло показаться, что мы здесь целую вечность и никакого вертолета не было вообще, если бы не отсутствие наших товарищей. Часто мы вспоминали о них: как они там, на четырех тысячах, живут без всего этого - без бани, без коньяка и шашлыка, а еще без спальных мешков, без палаток, без всех остальных вещей, которые остались у нас и постоянно путались под ногами. Когда, дней через десять, мы все-таки долетели, наши живые и здоровые друзья первым делом рассказали, где повара добрые, а где наоборот, где сегодня есть свободные палатки, а куда лучше не соваться, и - совсем по секрету - где на леднике лежит почти целый хребет коровы, недоеденный иностранцами международного лагеря. Страх. Было страшно до и было страшно после, а на самой стене наступает какое-то отупение и превращаешься в Форреста Гампа, которому все по барабану. Правда, “все по барабану” приобретает некий зловещий смысл, если вспомнить, что начинали мы в, мягко говоря, камнеопасном кулуаре между собственно Южной стеной и склоном, ведущем на Душанбе. Чтобы успеть его проскочить, мы вышли в час ночи а безопасное место нашли только к 10 утра. Я уже посещал это кулуар несколько дней назад, когда с Обиходом и Егоровым был здесь в разведке. Не знаю, что мы разведывали, но было темно и тепло, ничего не замерзло, и мы полночи метались по этому проклятому корыту, пытаясь в темноте увернуться от невидимых, но очень слышимых камней. Мне трудно сравнивать - я не был в Берлине, когда его бомбили союзники, - но наши впечатления были настолько сильны, что, вернувшись, я попросил освободить меня от дальнейшего участия в этом почетном мероприятии. “Я все понимаю, - грустно и спокойно сказал мне Петров, - но если ты не пойдешь, будешь жалеть об этом всю жизнь”. Потом продолжил привычным тоном: “Зачем вы, козлы, вообще туда поперлись, если слышали, что стена не замерзла?!” В этот раз все было гораздо лучше - мы проскочили кулуар по холодку, нашли хорошее место для ночевки, успели повестить несколько веревок выше, и тут началось: летело справа и слева, маленькие и большие, молча и со свистом. Мы сидели под стеночкой, вроде бы безопасной - камни перескакивали через нас, но каску снять никто не решился. Это был самый страшный день. Второй день было еще страшнее. Мы вышли в четыре утра и думали, что запас времени у нас солидный, но забуксовали в натечных льдах и часа в четыре дня, когда стена оттаяла окончательно, оказались в том самом месте, куда, прежде чем покатиться по кулуару, камни падают после свободного километрового падения. Запах серы подстегивал, и мы пытались стремительно бежать, но с нашими рюкзаками, на высоте 6000, это выглядело смешно, а еще смешнее было то, что все пытались пытаться бежать зигзагом. Одно попадание все-таки было: из бегущего Егорова вдруг полетели пух и перья, но что-то не заладилось наверху с прицелом и камень прошел по касательной, разорвав ему пуховку. Но пристрелялись - следующий выстрел в Егорова тремя годами позже был более удачен: после прямого попадания в ту же самую спину он был вынужден отказаться от Аннапурны. Потом падать стало меньше, а на “пузе”, так вообще было спокойно, но тот, кто скажет, что было совсем не страшно, пусть первый бросит в меня камень. Чуть не забыл: вы не пробовали лезть утром первым по одинарной перильной веревке, провешенной накануне, до вечернего камнепада? … Беги, Форрест, беги… Как я чуть не умер I. Мы обрабатывали “пузо”, примерно на 6400, Башкиров лез первым, я страховал. Он повесил слабонатянутые, почти горизонтальные перила под каким-то карнизом и я пошел по этой веревке к нему, не касаясь скал. Ровно посередине, когда почти спуск перешел в почти подъем, хитроумная конструкция из восьмерки и зажимов, изобретенная мной пять минут назад специально для этого участка, вдруг перестала работать. Более того, зажимы перепутались и продолжать двигаться вперед я уже не мог. Назад тоже. Чтобы распутаться, мне нужно было разгрузить веревку, а как это сделать, если я на ней вместе с рюкзаком, а до стены три метра. Рюкзак тянул вниз и я никак не мог дотянуться до стены, даже сильно раскачиваясь. Под смех и остроумные советы Башкирова снял рюкзак, повесил рядом, но стены все равно не достал. Я качался полчаса, час, - вот и Башкиров смеяться перестал и посинел слегка (холодно ему в скальных туфлях и без пуховки, наверное), потом и вовсе начал орать и материться. А что орать-то? Хотел я ему сказать, что всякое бывает (не шашки, - альпинизм, все-таки), но постеснялся, да и сил говорить не осталось. Снизу любопытные подошли, спор начался - бросать мне рюкзак в пропасть, или еще покачаться немного. Яночкин сверху облез и стал в меня какой-то шнурок кидать, но не докинул, спасатель. Повисел я еще чуть-чуть и понял, что если до стены не дотянусь останусь на этой веревке навсегда памятником собственной глупости. Раскачался посильнее, молотком дотянулся, разгрузился, разщелкнулся - спасся. Синий Башкиров пролетел мимо меня в палатку греться. На ужин у нас была капуста с мясом. Я это хорошо помню, потому что в этот вечер, в первый и в последний раз на высоте, меня стошнило, и так мне эту капусту было жалко… После ужина Башкиров говорит: “Володь, по поводу сегодняшнего… - ну, думаю, началось, - Я там на тебя наорал, ты уж прости”. Я простил.