Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Каждый верующий несёт с собой историю своего обращения к Богу. Мне не приходилось встречать таких, кто бы стал верующим без какого-то яркого момента своего обращения. Рассказывать друг другу такие истории - одно из любимых занятий многих верующих, от священников до прихожан. Продолжая эту добрую традицию хочу рассказать историю о том, как я стал верующим. ...Сдавать экзамены в институте мне пришлось по ускоренной программе - армия трубила весенний призыв, и меня настоятельно возжелали видеть в военкомате, регулярно напоминая об этом повестками. Служить в доблестной советской армии мне категорически не хотелось. Раньше, по мере приближения призывного возраста я был внутренне уверен, что когда придёт время я обязательно придумаю какой-нибудь способ отвертеться. В конце концов, можно было бы даже “удариться в бега”... Армия казалась мне неминуемой смертью. Себя я считал абсолютно неспособным к перенесению “тягот и невзгод воинской службы”, и думал, что служащие там обязательно должны быть сильными, агрессивными, обладать железным здоровьем и главное - иметь богатый опыт общения со сверстниками. Сам себя я считал слишком добрым, физически неподготовленным, и главное - не имеющим никакого опыта общения в подобной среде. Кто я был? Эдакий “компьютерный гений”, коих в те времена было ещё совсем мало, поскольку компьютеры как таковые только-только начали появляться. Я был “номером один” в Омске. Всё моё время, все мои мысли были посвящены компьютерам и программам. Я не гулял по улицам. Я не задумывался об общении с девушками. Мне всё было неинтересно кроме одного - научить компьютер исполнять какую-нибудь очередную полезную программку. Так я жил, и мне нравилось. В институт на специальность “математика и информатика” я поступал с единственной целью - иметь там доступ к компьютерам. Приходилось подолгу просиживать в коридорах, ожидая пока закончится очередная пара, уйдут студенты, и вожделенные компьютеры наконец-то освободятся. Тогда по старому знакомству я проникал в аудиторию чтобы заняться любимым делом. Так я жил примерно лет с пятнадцати, то есть ещё со школьной скамьи, когда сразу после уроков уезжал в институт караулить компьютеры. Весь мой мир замыкался в виртуальном пространстве. Окружающие смотрели на меня как на маньяка. Я мечтал о том великом дне, когда компьютеры наконец-то объединятся в глобальную компьютерную сеть, и тогда можно будет получить любую информацию поискав её по гиперссылкам. Фантастические перспективы будоражили моё воображение, мне казалось, что я воочию вижу наступление этого дня, приблизить его казалось мне важнейшей задачей. Помнится я даже написал на эту тему какое-то вдохновенное письмо тогдашнему светилу информатизации - академику А.П.Ершову. Это было году эдак в 1986, точно не помню, да и не столь важны даты, важно понять, насколько я тогда был углублён во всё это. Пожалуй, моё состояние в те годы можно сравнить с состоянием джина в бутылке, то есть когда великие стремления ограничены узкими техническими рамками. Впрочем, было ещё одно ограничение: психологическое, конфликт с реальностью, постепенно нарастающий из-за моей оторванности от нормальной жизни, какой живут большинство людей. Постепенно я всё сильнее стал понимать, что живу в своём собственном мире фантазий, и никому кроме меня они не нужны. Я был совершенно одинок, и не имел ни малейших шансов встретить не то что понимание, но даже хотя бы внимание к моим идеям со стороны окружающих меня людей. Постепенно навалилось ощущение полнейшей бессмысленности всего того, к чему я стремлюсь. Всё это стало казаться мне ничтожным, наступающим безо всякого участия с моей стороны. Я понял, что бы ни старался, это не ускоряет прогресс, идущий своим путём. Прогресс и без меня придёт к тому, о чём я догадался, и от моего знания ничего не меняется. Миллионы людей вокруг об этом не догадываются, и прекрасно живут, не стремятся бежать впереди паровоза. А прогресс всё равно идёт вперёд, повинуясь естественным законам своего развития, и я в этих законах - не слишком важный винтик. Ощущение собственной ненужности и бесполезности постепенно загнало меня в глубокий психологический кризис. Мне стало казаться противным унижаться ради того, чтобы меня пустили за компьютер - пропало ощущение что я приношу какую-то пользу, возникло ощущение что я многим мешаю (ведь на компьютере можно в игры играть, а когда я занимаю место, то тем самым оставляю кого-то рядом без удовольствия). Количество желающих посидеть за компьютером росло как снежный ком, а количество компьютеров расти вовсе не спешило... Я стал замечать, что мне незачем рваться к компьютеру: мои фантазии могли прекрасно обходятся и без экспериментальных доказательств. А сколько я времени убивал на это увлечение, приложи я эти усилия в каком-то более эффективном направлении, мог бы добиться каких-то более интересных результатов... Отрываясь от компьютеров я понимал, что у меня нет больше ничего, я весь был замкнут на них. В таком состоянии меня застал весенний призыв и занудные военкоматовские повестки. Я вдруг совершенно отчётливо понял, что армия для меня равносильна самоубийству, и эта мысль мне показалась очень дельной - броситься в пучину неведомой и чуждой среды, имея совершенно ничтожный шанс выплыть. Идея сломать хребет своей прежней жизни и оказаться в другом мире - именно это мне и захотелось сделать. И я, поправ свои прежние уклонистские замыслы, пошел “служить отечеству”. Шире шаг, левой, левой, выше ногу! - кричал сержант. Мы шагаем строем по пыльной дороге, потея под нещадно палящим солнцем. Поначалу всё было как сон, в котором я как-то оказался. Если это не сон, то странно - по моим представлениям я должен уже погибнуть. Почему-то никто меня убивать не торопился, и сам я не умирал. Даже более того, постепенно стал понимать, что на самом деле я не хуже других. Во всяком случае, другим армейская жизнь доставляла больше неудобств, нежели мне. Ведь я ошибочно считал, будто бы главное для выживания в армии - это сила и умение постоять за себя. Оказалось, главными врагами солдата являются совсем другие факторы - недосыпание, недоедание, изнурительная “трудотерапия” (копать от столба и до обеда), и прочие лишенные логики факторы. Вообще, есть такое впечатление, будто на первом этапе службы главная задача у командиров - выбить из новобранцев мозги, лишить их ориентации во времени и пространстве, сломить гордость и размазать самоидентификацию. Это некий комплекс мер по превращению человека в послушного забитого зверька, готового исполнять приказы, подавление психики, и наличие физической подготовки тут не поможет. Против психического давления я оказался довольно устойчивым: не чувствуя в себе особенных изменений я наблюдал за тем, как неуклонно деградировали сослуживцы. На моих глазах бравые парни стали превращаться из удалых молодцов, знающих себе цену, в пугливых заморышей, которые со стеклянными глазами спешат исполнять приказы и животно боятся наказаний. Период “начального выбивания мозгов” на меня особенно не подействовал, но постепенно он сменился более терпимыми условиями армейской службы, и я стал ощущать плоды своей прежней необщительности. Я не знал как себя вести в кругу себе подобных, как быть таким, чтобы не выглядеть среди всех “белой вороной”. Складывались ситуации, в которых я терялся. Особенно ситуации конфликтного характера, весьма характерные для армейского образа жизни, когда находится много желающих шпынять друг друга по любому поводу и без повода. Я не знал что делать когда на меня наезжают. Мои благодушные установки явно не подходили для армейской действительности, и постепенно я стал чувствовать, что как-то незаметно перехожу из разряда равных в разряд низших, то есть тех, кого не уважают и всегда стремятся обидеть. В то же время я стал замечать, что некоторые - напротив, как-то возвышаются над другими, становятся особенно уважаемыми, внушают окружающим страх и трепет. Причём в этом расслоении не было связи с физической подготовкой. Какой-нибудь наглый и самоуверенный хлюпик мог запросто держать в страхе здоровенных амбалов, причём эти амбалы прямо-таки трепетали перед хлюпиком, позволяя ему любые издевательства над собой. Это явление было для меня совершенно непонятным. До армии я получил никаких представлений о психологии взаимоотношений коллективах, что одни возвышаются, других - унижают, как всё это суммируется из разных событий и диалогов, подлинного смысла которых я тогда ещё не понимал. Мне это всё стало интересно и жизненно необходимо - понять, каким образом мне избежать “сползания вниз” по некоей незримой “лестнице отношений в коллективе”. Тщательно наблюдая за отношениями и поведением людей, я сделал для себя очень много различных выводов, которые здесь изложить не представляется возможности ввиду отсутствия времени и места. Но главное, мне удалось выявить ключевой момент, из-за которого окружающие всё более относились ко мне как к низшему. Оказывается, моя природная безконфликтность, моё стремление к справедливости и нежелание лишний раз кого-либо обижать - это как раз то, что окружающие воспринимают как проявление слабости и трусости. Увы, большинство людей так примитивны, что отсутствие агрессивности они объясняют исключительно трусостью, отсюда и соответствующее отношение. Как тут быть? Что делать? Нужно ли драться со всеми подряд чтобы доказать свою смелость? Я придумал такую методику поведения, которую условно назвал “ответы с повышением градуса”. Суть методики очень проста: на любое проявление агрессии - отвечать на ступеньку жестче. Услышал обидное слово - ответь ещё более обидно. Услышал крайнее оскорбление - в ответ бей “по фанере”, то есть грудь. Получил удар в грудь - сразу бей в рыло. Нет равенству! Нет “понижению градуса”! Только по нарастающей: вступивший на “лестницу конфликта” должен либо первым уступить, либо будет драка, и не важно кто победит, главное - показать врагу что ты пойдёшь до конца. Главное показать что ты - дурак, ведёшь себя неадекватно - тогда тебе гарантировано уважение и боязнь окружающих. Парадоксально, но эффективно. Вычислив психологические мотивы поведения толпы я нашел случай развязать драку с каким-то солдатиком, который мне что-то грубо сказал и после “не свернул с дороги”. Одной этой драки оказалось вполне достаточно чтобы отншение ко мне переменилось, и после ко мне уже не спешили являть презрительное отношение. Однажды столкнувшись в каком-то тамбуре со здоровяком, на полметра меня выше ростом и похожим на шкаф, я тоже проявил свою неуступчивость. В том же тамбуре и получил несколько суровых ударов, и сам пару раз символически стукнул его в грудь. Здоровяк был весьма удивлён моей отчаянностью, мне даже в какой-то момент показалось по его глазам что он трусит, растерян, не знает что делать дальше - не убивать же меня в самом деле. Но больше он со мной не связывался! И вообще, такая простая “технология неадекватности” оказалась очень эффективна: меня не то чтобы очень зауважали, но во всяком случае перестали меня всё время “испытывать на обидчивость”. Всё это происходило в учебке, где солдаты, как известно, надолго не задерживаются. После примерно 3-х месяцев я уехал на место постоянной службы, на котором ко мне сразу сложилось вполе уважительное отношение, достигнутое без каких-либо конфликтов. Наверное, люди всё-таки чувствуют уверенный тон и не спешат разжигать конфликтносты в отношении тех, от кого есть риск “получить по морде”. В армейском коллективе очень важно, чтобы окружающие считали тебя не вполне адекватным, даже ищущим повод кому-нибудь за что-нибудь “набить лицо”. Кто любит пугать, тот сам склонен бояться, вот в чём соль, как удалось мне в конечном итоге выяснить. Именно армия заставила меня впервые обратить внимание на то, что прежде мне было совершенно неведомо - что такое “сила духа”. Это понятие прозвучало как-то ненавязчиво от мусульмано-ориентированных нерусских сослуживцев, любящих порассуждать о том, что они, дескать, волки, царящие над стадом овец. А царят они, якобы, потому, что духовно сильнее. В их представлении сила духа равна способности подчинять себе окружающих, вызывать у них страх, добиваться от них покорности. В их представлениях либо ты “волк”, либо ты “овца”, либо ты силой подчиняешь себе других, либо ты сам подчиняешься чужой силе. Вся эта “волчачья идея” мне была глубоко омерзительна, но у меня на первом этапе не было альтернативы, которую я бы смог внятно объяснить. Хотя я внутренне был уверен в том, что правильнее жить со стремлением приносить пользу людям, делать добро, а вовсе не вырывать себе блага за счёт других. Но в их представлениях всё было наоборот: если ты работаешь, приносишь какую-то пользу - значит ты слабак, сильный же никогда не работает, но только заставляет работать других, покрикивает и отчитывает, наказывает и хвалит, но никогда не опустится до того, чтобы делать что-то доброе. Их “волчачья идея” была мне омерзительна, но я наблюдал факт, что их “сила духа”, несомненно, имеет место быть, и что есть также слабаки, которые их боятся, покоряются этим “волчарам”, которые умеют их запугать, безо всяких кулаков, а только лишь словами, эдакой “силой духа”. Что же это за сила? В ней определённо было что-то сверхъестественное, недоступное рациональному пониманию... В то время я не имел о религии никаких представлений, и вообще не знал таких слов как “ислам”, “христианство”, не знал о существовании Евангелия, представления не имел о том, что написано в книге “Библия” и на каком она вообще языке. Все мои “духовные наблюдения” не ассоциировались с чем-то религиозным, но имели совершенно прикладной характер: я замечал факты и удивлялся разного рода элементам мистики, которые даже не пытался как-то объяснять. А религия для меня как-бы вообще отсутствовала, я не знал что это такое. Ещё интересно то, что в армии у меня развились какие-то особенные способности к ощущениям какой-то “энергетики”. Я мог непонятным образом чувствовать настроения людей, даже в какой-то степени “читать мысли”. Ещё я мог легко находить людей. Для этого мне было достаточно подумать о том, что кого мне надо найти, и пойти повинуясь интуитивному направлению - очень скоро нужный мне человек “случайно” мне встречался. Каким-то не очень осмысленным образом я научился использовать множество подобных “сверхъестественных штучек”, и относился ко всему этому как к чему-то само собой разумеющемуся, не придавая особенного значения. ..Вот, наконец, я вышел из армии на свободу. Закрыл за собой дверь, и пошел один по незнакомому городу, в неизвестном направлении. Куда? “На вокзал!” - мысленно поставил перед собой задачу. Где вокзал, разумеется, я не знал, но у меня не было ни малейших сомнений в том, что очень скоро я его найду, следуя только лишь своей интуиции. Главное другое: свобода!!! Свобода, армия позади, впереди - всё что угодно. Что я буду делать дальше? Опять засяду за компьютеры? В воздухе витала перестройка. Открывались кооперативы, надвигались всяческие перемены. Гласность раскрывала люки со всех сторон, разнося разоблачения и сенсации об ужасах погибающего режима. Компьютеры тоже претерпели существенные изменения - за время моего армейского отсутствия появлялись первые IBM-совместимые “писишки”, XT и даже AT, которым все пророчили несомненный успех и блестящее будущее. Я чувствовал себя безнадёжно отставшим монстром, и главное, у меня не было ни малейшего желания догонять. Мне хотелось чего-то совершенно иного. Прежняя компьютерная жизнь перестала мне казаться безальтернативной. Теперь я был свободен, никому не обязан, ничего не должен, и мог выбирать себе любой путь, как-бы заново начиная жизнь. Пребывая в раздумьях я постепенно пришел на вокзал, купил билет, и вечером того же дня поезд увозил меня в родной Омск. В вагоне я запросто завязал разговор с каким-то мужиком бандитской наружности, и ощутил себя героем на фоне своей доармейской необщительности и замкнутости. Вышел я из армии сильным, уверенным, прекрасно чувствующим людей, умеющим видеть не только то, что они хотят показать рисуя свой образ-маску, но и то, что люди пытаются скрыть от посторонних глаз. Я уже не чувствовал себя ущербным, напротив, я ощущал себя намного сильнее многих. От ощущения силы рождалось и другое ощущение - ответственность за происходящее вокруг. Я был уверен, что сильный должен делать благо, защищать слабых, протягивать руку помощи всякому попавшему в затруднение, брать на себя чужие проблемы и решать их - такой была моя идеология на тот момент. И эту идеологию я внутренне противопоставлял идее “волчизма”, согласно которой сильный должен яростно карабкаться вверх, по головам тех, кто окажется слабее. Моя внутренняя уверенность требовала утверждения этих идеалов и доказательств того, что эта идеология - более правая, нежели “волчизм”. Я был внутренне настроен что-то доказывать всему, доказывать фактом своего существования. Как именно мне предстоит это доказывать - я ещё не знал. (продолжение следует).