Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

1. Когда война (занятие малопривлекательное, и только по недоразумению героизированное литературой) становится публичным явлением, она становится не только преступлением, но и позором. «Воин-герой», на поверку оказывается и страшным безразличным убийцей, и жалким, трясущимся пленным, бормочущим: “я выполнял приказ...”. Сытые, лоснящиеся солдатики браво маршируют на фронт под лозунгом – «мы выполним любой приказ», а потом… этот приказ приходится выполнять, а потом их протухшие трупы показывают по телевизору – на-ка, мама посмотри на тухлый труп твоего сына! А теперь вспомни, как ты смотрела на трупы чужих детей… И “гуманизирующийся” мир с каким-то садистским сладострастием впивается в эти кадры, смакует их, тысячеустно перетолковывает, упиваясь новым шоу под названием: “Блеск и нищета военщины”. Разве можно оторваться от такого зрелища?! И это главный вопрос войны – почему она так интересна? 2. Образ воина смертника для нас священен. Мальчишки из артиллерийского училища, в 1941г. остановившие танки музейными (в прямом смысле) пушками, все оставшиеся в том поле, «Памфиловцы» бросающиеся под танки, обвязав себя гранатами, «…нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…». Высший знак мужества – «смертью смерть попрать», высшая воинская доблесть уважаемая даже врагами… …Фанатизм, признак отсталого типа цивилизации, почва изуверства и терроризма. «Шахиды», презирающие не только свою смерть, но и смерть других, безразличие ко всему, кроме «идеи фикс». Люди – снаряды, которыми можно заряжать пушки, но нельзя строить мирную жизнь, радостные на войне, ненужные в мирное время. Люди, слишком молодые, что бы понять жизнь, и слишком старые («всей пережитою кровью»), что бы переносить сложности жизни. Война - поле, на котором вместо пшеницы всходят «зубы дракона» - мальчишки смертники, родившиеся для того, что бы сгореть, выстрелить себя, даже толком не узнав себя. А где-то там, в бункере сидит веселый Саддам Хусейн, и весело ему оттого, что где-то мальчик-патрон выстрелил себя в солдата, который пришел не за этим мальчиком, но за Саддамом, а тот, убитый солдат, веселит Джоржа Буша, которому весело оттого, что он может наказать «Иракского тирана». 3. Военная мощь всегда была предметом гордости. «Броня крепка и танки наши быстры» - пели во все века человеческой истории. Лучшие умы, лучшие руки веками ковали «щит родины», подстегивая прогресс, науку, социальные отношения. У кого в руке окажется более тяжелая дубинка, у кого в руке окажется более скорострельное ружье, у кого в руке окажется более «мегатонная» ракета – тот и пан, остальные – холопы. Американская дубинка теперь самая, самая… и унижение Америки от взрыва Всемирного торгового центра, можно оценить, только поняв пропасть между всей этой американской «машинерией», и человеком-снарядом. Громадная махина нависает над маленьким человеком, и этот человек не просто выходит победителем, но совершенно дезориентирует этого монстра. И монстр в ужасе отступает. Нет, конечно, он сначала много и страшно топает, крушит землю и потрясает небо, сносит на своем пути горы, и вычерпывает моря, но не может ничего поделать – невозможно победить то, у чего нет такой же громадной стальной туши, нет громадных стальных кулаков, но есть отчаянная решимость идти до конца. Тысячи тысяч сгорят в пламени дракона, но стотысячный доберется до заветного «мягкого места», что бы воткнуть туда предательское отравленное жало. 4. И так, вот два бойца наступившей эпохи: железный дракон цивилизации, и жгучий овод антицивилизации. И они не случайны, но закономерны. Века и века выковывала история этих двух бойцов – одного она выковывала страхом перед дикими варварами, а другого гневом и горечью бессилия перед неумолимостью машинной силы. Пружина сжималась и сжималась, и наконец, стремительно распрямляется – тьмы оводов накинулись на сверкающего «Ахиллеса», и он машет своим таким могучим, и таким бессильным мечом, и нет более страшного, и завораживающего зрелища. Так почему мир не сочувствует дракону?! Не потому ли, что слишком уж он громаден и нечеловечен, не потому ли, что человек-патрон если и не более понятен нам, то по крайности – соразмерен. Террорист смертник страшен, он внушает почти животный испуг у урбанизированной, благополучной цивилизации, но он человек, а армада кораблей, самолетов, ракет и танков – нет. Можно уважать бойца сильнейшего, но нельзя уважать каток, который несется на человека – хочется, что бы человек вывернулся, сковырнул этот клятый каток, ибо зрители тоже люди, где бы и как бы они не жили. Когда в Израиле разгребают мешанину из жертв очередного камикадзе – страшно, и горько за погибших, и хочется остановить этот ужас, но когда израильская армия гусеницами своих танков перемешивает палестинские дома – так же точно, горячо хочется всунуть ему между катков противотанковую мину. 5. Парадокс? Террористы – бойцы за человечество и человечность? Не потому ли с такой тревогой мы всматриваемся в мониторы телевизоров? Выстоит ли «Давид» в борьбе с «Голиафом»? Не потому ли такой ужас не оттого, что где-то кто-то кидается под очередной танк, а оттого, что дракон начинает рассыпаться на отдельных людей. Что осыпается позолота, и рабство цивилизации вылезает наружу во всей своей неприглядной наготе. Ведь вот – вчера еще блендаметово улыбающийся шуруп великой армады, шел выполнять любой приказ, а сегодня он, раздавленный и униженный бормочет, оправдывая, но и отвергая своих начальников – это они отдали приказ, это они послали его в бой, это они дали ему в руки силу, и это они обманули его, уверив, что нет иной силы, большей, чем сила машины. А вот есть! И эта сила – человек. Голый человек с голыми руками. И вот, он, понадеявшийся на машину – проиграл, а тот, «голый» - выиграл. И уже не важно, что каток все равно – каток, а против лома – нет приема. Эта конкретная война закончена. Человек победил машину ради другого человека, в котором вдруг посыпается что-то человеческое, пусть и в уродливой еще форме. 6. И так, публичная война – позорна. Неутолимый, жгучий стыд пронизывает, когда смотришь на эту бойню «реал тайм». И все же – возможно именно такая война заставит мир о чем-то задуматься наконец. Может быть, именно после нее ми выиграет главное – стойкое отвращение к самому этому слову, и матери научатся воспитывать своих детей так, что бы те не верили лжи стального монстра.