Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Сегодня в “Собеседнике” вышла беседа со мной АНДРЕЙ КУРАЕВ: «И РОК-КОНЦЕРТ МОЖЕТ СТАТЬ ПРОПОВЕДЬЮ» Патриарх Алексий II позволяет ему спорить с собой. А с ним самим кто только не спорил: от буддистов до староверов. Ректор МГУ Садовничий вручил ему медаль «почетный выпускник МГУ», а рериховцы заранее шлют в ректораты и прокуратуры письма с требованиями запретить его лекции. Рокеры Юрий Шевчук и Константин Кинчев называют его другом. Кто же он, человек в «спецодежде» церковника, но не священник, самый молодой персонаж словаря «Философы России XIX-XX столетий», ставший и самым молодым (в 35 лет) профессором богословия в истории России? ОТ АТЕИЗМА ДО ВЕРЫ ТОЛЬКО ШАГ - Так кто же вы, господин Кураев? - Прежде всего - православный христианин. Затем - диакон (служу в храме Иоанна Предтечи на Красной Пресне). Профессор с зарплатой 1200 рублей. Богословом назвать себя не дерзну, но церковным журналистом - можно. - Значит до Бога дошли? - Дойти невозможно. Но можно приблизиться… - Что для этого нужно? На собственном примере, пожалуйста. - Мой путь шел через поиск смысла. Как пел в 80-х один рок-музыкант (ныне священник в Макеевке) – «Если меня разложить на молекулы – что ж, стану молекулой. А если меня разложить на атомы – что ж, стану атомом. Скучно». Вот это ощущение скуки как последнего предела мироздания и было для меня толчком к вере. Ну не может же скука быть последней истиной! - Стало обидно? - Захотелось добраться до истины. - Как же вы добирались? - Очень много ниточек сходились в один узел. Например, однажды я понял, что нечестно заниматься изучением религии, если ты сам никакой веры не имеешь. Веры-то в марксизм у меня не было точно. Но и никакой другой – тоже. Меня задели и даже обидели слова отца Сергия Булгакова, о том, что неверующий человек, который занимается изучением чужой религии, похож на евнуха, который сторожит гарем. И я решил попробовать войти в этот мир. Честно говоря, когда я шел креститься, то это было не столько выражением веры, сколько желанием найти веру. Эксперимент, который я ставил сам на себе. - А как же родители – они разве были к такому готовы? - Никто готов не был. Я крестился, и полгода от родных это скрывал. Говорил, что иду на дискотеку, а сам шел в храм… Я понимал, что правда для них будет слишком болезненна, потому что у них были свои представления о том, какую я должен был делать карьеру. - Когда родители узнали о вашем крещении, состоялся, наверно, нелицеприятный разговор? - Слезы были. Но мне удалось убедить родителей, что я не собираюсь убегать «в леса» и бросать университет. Уже через пару дней отец сказал мне: знаешь, а я все же рад, что ты крестился… теперь в твоих руках ключ от всей европейской культуры…. А через какое-то время отец посоветовал поступить после университета в институт философии, в аспирантуру. Там идейных требований, по большому счету, уже никаких. Спокойно учишься, осматриваешься, а потом… Дело в том, что я уже решил идти в семинарию. Но сразу после университета сделать бы это не удалось: во всех анкетах красовалась «кафедра атеизма» в качестве последнего места работы, да еще «красный диплом» МГУ. Другое дело, если бы меня выгнали из аспирантуры… получилось бы, что я неудачник, двоечник. Вот с этим советская власть уже смогла бы смириться, и не чинила бы мне препятствий на пути в семинарию. Поэтому я поступил в аспирантуру. - Ваши родители не пострадали за сына? - У моего отца как раз тогда была перспектива поехать на работу в ЮНЕСКО. Он был референтом академика Федосеева – ведущего идеолога советской поры; отцовская должность называлась «ученый секретарь секции общественных наук президиума Академии наук СССР». Но как только я подал документы в семинарию, сразу же соответствующая информация появилась в ЦК, оттуда – Федосееву. И отцу предложили искать другое место работы. Он не только не получил новую должность, на которую рассчитывал, но и старой лишился. А Федосеев еще звонил в минобороны, требуя, чтобы меня срочно призвали в армию. К счастью, там оказались здравомыслящие люди. Я ведь по окончании МГУ был уже лейтенантом, по военной специальности числился замполитом… Советской армии такие замполиты были совсем не нужны. Затем в мою судьбу пробовали вмешиваться кагэбисты – но об этом я уже рассказывал «Собеседнику» в 1992 году (№ 8). - Отец сильно переживал? Ваши отношения из-за этого не испортились? - У меня хороший отец, бывший детдомовец. Все способен понять. К тому же в нашей семье карьеристов не было никогда. ПОБЕГ ОТ ХИРОТОНИИ - Но ведь и священником вы не стали, хотя закончили духовные семинарию и академию?.. - Я только один выбор в жизни и сделал – крестился. Все остальное не столько избиралось и находилось мной, сколько входило в мою жизнь, вторгалось. Иногда – как внешние обстоятельства, иногда –как ощущение, через которое нельзя переступить. И даже со священством так было. Заканчивал академию, надо бы принимать священство… Сейчас-то это желание кажется безумным: знаете, принятие сана, как и женитьба – это такие безумства, которые можно совершать только в молодом возрасте, пока не сознаешь всей меры ответственности за свои поступки. Итак, я написал прошение о рукоположении во священника. И благословение Патриарха и старца Кирилла уже было… Предполагалось, что в одно воскресенье рукоположат во диакона, в следующее – во священники. И уже все было назначено, и вдруг после диаконского посвящения у меня появилось ощущение, что надо остановиться. Я не понимал зачем, не мог найти разумных объяснений этому чувству, но оно было слишком очевидно. В итоге я просто убежал от своей хиротонии во священника, точнее – не поехал в тот город, где она и должна была совершиться. Теперь я уже знаю причину того торможения: священник Кураев не смог бы делать то, что делает диакон Кураев. Чем диаконское служение хорошо? Я – в церкви, в алтаре, участвую в службе, в таинстве, питаюсь им. Кроме того, мне легче строить отношения со священниками, потому что я состою в одном сословии с ними. И со светскими людьми обращаться легче: видят же, что я в рясе… А с другой стороны я – не священник. Это означает, что у меня больше права на ошибку. Больше свободы в выборе тех или иных образов, аргументов, стиле поведения. А главное – люди заведомо не могут ко мне прилипнуть. Если мое слово кого-то убедило, подвело к вере, то человек заранее знает, что дальше-то я его вести не смогу. Я не буду его наставником, учителем жизни. Диаконский сан гарантирует, что вокруг не создастся секта «кураевцев». Нет никаких учеников, последователей, духовных чад. В этом смысле я – человек свободный. Поэтому мобильный. Будь я священником, имей свой приход, такой бы возможности у меня не было бы. Я не смог бы бросить сотни судеб, вверившихся мне, и куда-нибудь в Магадан на неделю умчаться. А сейчас я могу вести образ жизни перекати-поля. - Эту роль для себя вы определили на всю жизнь? - Да нет, мало ли что переменится? Повороты для себя я не исключаю. - И монашеский постриг возможен? - Тоже не исключаю. Это будет камнем, который должен будет растревожить болотце моей жизни, если оно совсем уж затянется ряской «обвыкания» к святыне. ПАТРИАРХАМ «НЕТ» НЕ ГОВОРЯТ - Вам довелось работать с патриархом Алексием II, но продолжалось это недолго. Известная ваша строптивость стала причиной того, что вы расстались? - С патриархом Алексием я работал два года. Это были ключевые годы перемен – начало девяностых. Святейший как раз подбирал себе команду помощников, рекомендовали ему и меня. В Троице-Сергиевой Лавре я представился патриарху, и наш первый разговор начался довольно примечательно. Патриарх сказал, что слышал обо мне как о человеке, у которого есть харизма к писательству. На что я быстро ответил: «Нет». - Вообще-то, патриархам такое не говорят, но что вырвалось… Первоиерарх не обиделся? - Но я действительно считал, что мое призвание не в сочинительстве, а в педагогике, пишу же я от лености – чтобы двадцать раз не повторять одно и то же. Патриарх улыбнулся. Потом началась нормальная работа. Для меня она значила то, что я получил возможность изнутри посмотреть на мир принятия важных решений в сфере высокой политики. Приходилось общаться не только с иерархами церкви, но и политическими деятелями страны. В известном смысле это меня раскрепостило, потому что по характеру я все-таки интроверт – трудно схожусь с людьми, с трудом куда-то выбираюсь… То, что сегодня я все время в дороге - это как раз заслуга патриарха, потому как он, сам будучи мобильным человеком, для которого путешествие – естественный образ жизни, приучил к тому и всех остальных… Как известно, сердечный приступ случился с ним не в московских покоях, а во время посещения Астрахани… Патриарх часто брал меня с собой в поездки, и это позволило мне преодолеть определенные страхи (я вообще боялся контактов с советской властью – даже на уровне обращения к администратору гостиницы или к железнодорожному кассиру). - Работая с патриархом всея Руси, вам пришлось столкнуться с какими-то интригами, внутрицерковной борьбой? Не стало ли это для вас тяжестью, не привело ли к негативным ощущениям? - Думаю, что нет. Я ведь не с улицы пришел, несколько лет семинарской жизни тоже не всегда сахаром были… К тому же, я совсем не интриган по натуре. - Почему вы расстались с патриархом? - Был создан Российский православный университет – моя мечта. Была надежда создать лучшее учебное заведение России, собрать под его сводами мыслящую интеллигенцию. Я помню эпизод года через два по создании университета: читаю лекцию своему родному курсу, который сам и набирал, пестовал… И, между делом, что-то цитирую из Аристотеля. А студенты не соглашаются – путаете, говорят мне! Немножко поспорили, и они доказали мне свою правоту. Конечно, меня это раздосадовало, от студентов это не скрылось, и один хлопец вдруг начал меня утешать: «Отец Андрей, да вы так не переживайте – мы же все понимаем! Вам же негде было получить нормальное образование». Для меня это была высшая похвала – наконец-то удалось создать нормальный университет! - После того, как вы перестали работать непосредственно с патриархом, у вас продолжаются с ним какие-то отношения? - Знаете, я слишком уважаю время патриарха, чтобы отбирать его для внеслужебных дел. - Но патриарх делает вам какие-то замечания – после ваших выступлений, скажем, в печати, острых высказываний, отличных от общепринятых в церкви? - Никогда не делал. Наоборот, и в последующие годы были случаи, когда я помогал в составлении патриарших текстов или документов. А потом – что значит «общепринятых»? Парадокс моей жизни в том, что в большинстве спорных (спорных внутри самой Церкви) вопросов я поддерживаю и аргументирую официальную позицию. И именно за это мне достаются самые сильные тумаки со стороны церковных же сплетников. В советские годы в семинариях не разрешалось прямо критиковать марксистский атеизм. И помыслить нельзя было о том, чтобы дать критику работ Маркса или Ленина. Но умные преподаватели делали так: они брали брошюрку какого-нибудь урюпинского доцента Мышкина и критиковали его: «С точки зрения доцента Мышкина, религия есть опиум народа… Мы же в ответ на это скажем…». Вот также поступают и мои сегодняшние критики. Вместо того, чтобы вступить в полемику с Патриархом, смело нападают на меня. Да, а парадокс состоит в том, что сама церковная власть не просит меня вступаться за нее. Просто наше видение многих проблем совпадает. ПРИЯТНО, ЧТО НАШ ПРЕЗИДЕНТ НОСИТ КРЕСТИК, НО… - Наблюдая воочию «сильных мира сего», вы, по-видимому, смогли сделать определенные выводы. Насколько верующим человеком был, по-вашему, первый президент России Борис Ельцин? - О вере его я судить не могу, но был случай, после которого я потерял всяческое уважение к нему как к политику. Где-то за неделю до первых президентских выборов я увидел интервью Ельцина итальянскому ТВ. Журналист спрашивает: «Борис Николаевич, не кажется ли вам, что православие с его традициями аскетизма, монашества - это то, что мешает России войти в общество рыночных отношений?» Ельцин отвечает: «Это, конечно, сложность, но мы ее преодолеем». Второй вопрос: «Не кажется ли вам, что православие с его традицией соборности, т.е. коллективизма, является препятствием на пути к демократическому обществу, где ценится прежде всего индивидуум?» Ответ в том же стиле: «Трудность есть, но мы и ее осилим». Буквально через полчаса мне звонит Аркадий Мурашов – он тогда работал в команде Ельцина. «У Бориса Николаевича встреча с патриархом назначена, и он интересуется, о чем ему с ним говорить? Можете что-нибудь предложить?» Я отвечаю: «Знаете, уже полчаса как могу…» На следующий день с утра еду в Белый дом, где пытаюсь объяснить Бурбулису, что неприлично, просто немыслимо ни в одной стране мира, чтобы кандидат в президенты обещал преодолеть «тяжкое наследие» исконной религии большинства своего народа. Это что, демонстрация известного принципа «правительство отказало народу в доверии»? Через три часа прибывает в Белый дом патриарх, и я уже официально его сопровождаю. Входим к Ельцину, и он встречает патриарха такими словами: «Ваше Святейшество! Тут вот некоторые говорят, что православие и демократия несовместимы, так вот знайте: я с ними решительно не согласен!..» После этого я за Ельцина больше не голосовал. - Но в дальнейшем Борис Николаевич трогательно демонстрировал свою любовь если не ко всему православию в целом, то уж к патриарху Московскому и всея Руси - непременно! Это что, обычный политес, который, как известно, вещь лицемерная? - Дело не в лицемерии. Просто я тогда понял, что этот человек, ставший первым президентом России – не самодержец. Он слишком подвержен влияниям и советам. Самодержавна страна, которая сама решает свои вопросы, в которой нет управленцев, назначенных извне. И совсем не важно, кто управляет ею: царь, парламент или президент. Главное, что страна становится зависимой от внешних сил. СССР был самодержавной страной. Если бы Ельцина даже короновали на царство – самодержавия Россия при нем не получила бы. Он был управляемым человеком, и тот, кто получал доступ к телу, переворачивал мнение главы государства в любую выгодную для себя сторону. - У Владимира Путина есть задатки самодержца? - Задатки-то есть. Но беда в том, что передавая власть Путину, Ельцин сказал, что больше всего ценит в нем верность однажды избранному курсу. И речь шла о курсе, избранном до Путина и без его участия. - Но зато новый президент России - настоящий православный христианин. Вас это разве не вдохновляет? - Когда я вижу внешнее проявление его веры, иногда это радует. Помню, Путину на сабантуе, в Казани, предложили залезть головой в таз с молоком. Он снял рубашку, и тут выяснилось, что у нашего президента есть нательный крестик. Навряд ли он надел его специально для телекамер… Я порадовался, конечно. Но с другой стороны… - Что-то вас все-таки не устраивает в нынешнем президенте России? - При встречах с разными людьми, теми, от кого зависит принятие важных решений или кто их сам принимает – политиками, бизнесменами - я ко всем пристаю с одним простым вопросом: скажите, а что хорошего сделал для России Путин? Всем известно, что именно Гайдар разрабатывает Путину экономическую линию и стратегию. Ладно, пусть экспериментируют дальше - я не экономист, в конце концов. Но кто-нибудь может мне назвать ситуацию, когда бы интересы Запада требовали одного, а интересы России другого, и нашему президенту на самом деле удалось бы, вопреки этому требованию, отстоять свой интерес, интерес России? Я такого случая не знаю. Надеюсь, причина во мне, в ограниченности моей информации, а не в президенте. ИСКАТЬ НЕБО И ОБРЕСТИ ЗЕМЛЮ - Отец Андрей, вам приходилось встречать во властных структурах людей, верующих искренне и глубоко? - Вот-вот: они тоже – люди. И все человеческое бывет в них, в том числе и покаяние, и молитва. Я помню как в 91 году на одной из первых патриарших служб в Кремле Иван Силаев, председатель правительства России, после службы зашел в алтарь – поздравить с праздником патриарха. Я стоял рядом, все слышал. Другие политики подходили, говорили дежурные поздравительные слова и уходили. А Силаев вроде бы формальный поцелуй с Патриархом использовал для того, чтбы шепнуть ему: «Ваше Святейшество, помолитесь обо мне». Это было сказано по ту сторону иконостаса, не было тележурналистов – это была действительно личная просьба. - Представитель президента России по Центральному федеральному округу Георгий Полтавченко, бывший генерал КГБ, демонстрирует просто отчаянную влюбленность в православие и патриарха. По-вашему, искренне? - Я с ним не знаком. - А вы верите в подобные перерождения, когда генералы КГБ или чего-то еще, министры, губернаторы и иже с ними вдруг становятся верующими людьми и рьяно берутся за исполнение православного долга? - Такое возможно. Тем более, что это происходит не во II или III веке, а в XXI. Значит, христианство перестало быть только верой. Стало еще и национально-культурной традицией. Сегодня в нашу церковь приходят двумя путями. Одни люди приходят потому, что искали истину. Они искали Небо, а войдя в Церковь, кроме неба обрели еще и землю – почву под ногами. Они искали истину, а нашли свою родину. До крещения история и культура России казалась им (и мне) скопищем несуразностей и ошибок. Но принятие Евангелия дало возможность стать единомысленным с Андреем Рублевым и Достоевским… А есть люди, для которых первична не философия, а боль за свою Родину. Они болеют за страну, мучаясь все время вопросами – кто мы такие, откуда, зачем? И однажды они начинают понимать, что невозможно ответить на эти вопросы, не разобравшись, что же такое православие. В поисках земли они обретают Небо. Но встречаемся все мы в одном месте – в храме. И вместе можем сказать о себе словами кинчевской «Трассы Е-95»: «Я иду по своей земле к Небу, которым живу». Я думаю, что для таких людей, как Полтавченко, естественнее второй путь. - А может все проще: чисто карьерные соображения ведут сегодня чиновников в православие? Раз президент страны с крестиком, так и другим не грех подтянуться… - Не думаю. Все прекрасно понимают, что сегодня любая попытка сделать шаг навстречу церкви вызывает просто ушаты критики в СМИ… Последний пример – министр образования Владимир Филиппов. Как только он попробовал предложить идею введения культурологического изучения православия в школах, началось просто бешеное неприятие, атака практически во всех СМИ страны. Поэтому здравомыслящий политик должен учитывать, что демонстрация своей приверженности к православной вере может стоить ему карьеры – пресса просто с удовольствием загрызет. (продолжение в конце темы)