…Но, сохранив веру, я все-таки не понимал тогда, и никто мне не разъяснил, что Церковь, Тело Христово, Организм Любви, совершенна, а люди, составляющие церковное общество, могут быть порочны, и угасание веры Христовой происходит только потому, что церковные люди, возлюбив нынешний век (Тим. 4,10), почти забыли Христа. Все это, и больше этого, я и мои близкие поняли только тогда, когда вырвались на простор религиозно-философской мысли. Войдя в нее, мы уже не сомневались в том, что Православие - сокровище нашего народа и что судьбы России неразрывно связаны с ним. Убедились мы, особенно через Достоевского, что если угаснет Православие, которое почти тысячелетие питало жизнь народа, угаснет и Россия. Безмерно дорого было и то, что изучение религиозно-философской мысли помогло нам раздвинуть границы нашей Православной Церкви и приобщиться к жизни Церкви в ее Вселенском значении. Словом мы что-то нашли, и не что-то, а самое главное. Убедились мы и в том, что, оставаясь сынами Церкви, нельзя не возлюбить свободу жизни во Христе. Неразрывное соединение Христа и свободы было для нас открытием. Церковь была наша, так как мы были Христовы; и Христос был наш, потому, что мы были сынами Его Церкви. Но Христос и свобода нерасторжимы, и поэтому свобода жизни во Христе стала природой нашей души. Речь идет, конечно, о духовной свободе. Наши религиозные мыслители сознавали, что из недр Святой Церкви льется животворный источник, однако реальной жизни Церкви они принять не могли. Они ходили вокруг Церковных стен, стесняясь вовнутрь войти. Когда же входили, то были там отчужденными от других. Они сознавали, что отчуждение от народа в его повседневной религиозной жизни ненормально и пытались это отчуждение преодолеть. Но делали это не растворением себя в общецерковном народном теле, а путем установления общего языка с высшей церковной иерархией. С этой целью в начале века по инициативе Д.С. Мережковского, В.В. Розанова и других даже было организовано в Петербурге, под председательством епископа Сергия (будущего Патриарха), Религиозно-философское общество, целью которого стало искание путей сближения русской религиозной ин интеллигенции с Православной Церковью. На заседаниях этого общества делались всевозможные доклады, однако, сближения между религиозно-философской интеллигенцией и церковной иерархией не получилось. В конце концов, словопрения в этом обществе начальству наскучили, и оно было закрыто распоряжением митрополита Санкт-Петербургского Антония, а лучше сказать, обер-прокурора через него. Светские члены Религиозно-философского общества считали себя выразителями духовных исканий русской интеллигенции. Это верно. Но интеллигенция - не народ. А нашу высшую интеллигенцию нельзя было назвать даже близкой к народу, и язык ее был малопонятен ему. Народ был привязан к Церкви, и вся жизнь его проходила под ее покровом. Родился младенец - его крестили. Пришло время семейной жизни - венчали. На душе тяжело - шли в Церковь, исповедовали свои грехи и принимали Святые Тайны, ставили свечи перед иконами Божьей Матери, святителя Николая или других угодников Божиих и вновь обретали духовные силы идти вперед. А когда человек оскудевал от земной жизни и умирал, то его отпевали и ставили крест над могилой. А наши интеллигенты довольствовались умозрительным восприятием жизни Церкви. Для них обрядовая форма церковной жизни казалась слишком примитивной. Для большинства из них было чем то непривычным и даже унизительным зайти в храм, подойти к образу Божьей Матери, поставить свечу, встать на колени и искренно помолится в толпе простых людей… Они не поняли, что через слияние с жизнью простого народа, с его непосредственным и простым выражением веры и пролегал для них единственно правильный путь самопознания и служения народу и Церкви. Только на этом пути они могли бы постигнуть глубинные нужды народной души. И тогда не надо было бы заниматься словопрениями с церковной иерархией. Она не устояла бы в своих окостеневших обрядовых формах перед мощью духа народа, обретшего кровных выразителей своей святой веры во Христа и Его правду на земле. Этими выразителями были бы лучшие представители церковной иерархии, задавленной синодальными вельможами, представители просвещенной части нашего русского общества и всего церковного народа. Но этого не случилось. Основная часть нашей религиозно-философской интеллигенции выродилась в касту с барственным отношением к человеку в лаптях. Оторванные от народа и плавающие в состоянии духовной “невесомости“ наши интеллигенты оказались втянутыми в сопло европейской цивилизации. Там они прижились, и настолько, что потянули эту цивилизацию, часто в изуродованном виде, к себе на родину, пытаясь внедрить ее в душу простого русского человека, и этими бесполезными умствованиями только отравляли его национальное сознание. Вспоминается случай из моей жизни. Известие о смерти Патриарха Тихона я получил одновременно с В. Н. Муравьевым. Оно поразило нас обоих, но по-разному. Я заплакал, но не слезами уныния, а слезами глубокого горя, и по этому слезы не помрачили мой ум. Я плакал не о Тихоне, хотя мне его было очень жаль, а об истерзанной душе русского народа, которая была и моей душой. В.Н. Муравьев с любовью смотрел на меня и тоже страдал, хотя слез у него не было. Но в ту минуту, он вероятно, впервые ощутимо осознал свое личное сиротство, сиротство всей старой духовной интеллигенции. Я заметил, что он глядел на меня не только с любовью, но как бы с некоторой завистью, так как я в своем горе был слит “с сотнями тысяч“ москвичей, а он оставался как бы сбоку. Когда наступил Октябрь - час суда, тогда скрытое стало явным. Наша религиозно-философская интеллигенция в минуту испытания оказалась беспомощной, народу непонятной и ненужной. Отдавая полную дань уважения замечательным представителям религиозно-философской мысли, мы, рожденные в Октябре, не могли вполне удовлетворится духовной пищей, которую получили от своих старших наставников. Нас непреложно тянуло к первоисточнику, который был одним и тем же и для наших отцов, и для нас, - Святой Церкви. И как ни тяжела была для нас внешняя оболочка ее жизни, мы не испугались ее, вошли внутрь церковных стен, вошли как “власть имущие“, получив эту власть по дару Христовой любви. Войдя в церковные стены, мы приняли на себя полную ответственность за то, что нас ожидало там.
