Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Исповедь диакона Андрея о том,как его искушали БЕСЫ ИЗ КГБ. Вот и еще одна иллюзия разрушилась. Все-таки не верилось, что все общество жило во лжи, под колпаком у КГБ. Кто-то же должен был остаться чистым и не играть в эти игры. Казалось, это церковь и ее пастыри - они «отделены от государства», они в стороне, они ни при чем. Но вот открыли архивы, и выяснилось, что чуть ли не каждый второй священник сотрудничал с органами, а сквозь сито вербовки прошли все поголовно... Сегодня у газетчиков это модная тема, но мы не услышали, что по этому поводу думают сами священники. Те, кого вербовали, у кого брали подписку о сотрудничестве, кому давали клички. Как общались они с гэбистами, какие чувства при этом испытывали. Об этом мне согласился рассказать референт Патриарха диакон Андрей Кураев, Мария Лукина. Первый звонок в мою дверь прозвучал через два дни после того, как я подал документы в семинарию. На пороге стоял человек и протяги­вал красную корочку: «Я капитан такой-то». И началось многолетнее ломание, которое (мы потом с дру­зьями сверили) обычно шло по вполне определенной схеме. Разговор, как правило, начинался с лести. «Вы такой талантливый человек. У вас и в миру есть все возмож­ности. Куда вы идете? Я вот вам рас­скажу, этой весной был в семина­рии жуткий случай: представляете, один преподаватель, монах-архи­мандрит, не буду называть его име­ни, пригласил к себе в келью семи­нариста якобы именины отпраздно-вать, споил коньяком и изнасило­вал». Слава Богу, что я до поступле­ния уже год проработал в семина­рии вахтером, поэтому знал, что все это вранье. А на другого этот рас­сказ вполне мог произвести впечат­ление. Даже на встречах со своими “подопытными» КГБ занимался рас­пространением клеветы на церковь и церковных людей. Потом в ход пускается следующее: «Андрей Вячеславович, - называет гость меня по отчеству,- я вам должен сказать честно: кое-кто не хочет, чтобы вы поступили в семи­нарию. В Загорском исполкоме по­чему-то очень косо на это смотрят. Но, знаете, - продолжает чекист,- мы готовы все уладить, помочь вам. Однако у нас должны быть на то серьезные аргументы, что вы не ан­тисоветчик и честный человек, ну, подумаешь, верующий, с кем не бы­вает... Знаете, что? Давайте еще paз встретимся, поговорим, все обсу­дим... Вы не могли бы зайти к нам в Загорске? - И оставляет свой телефон.- Спросите Александра Нико­лаевича». И я оказываюсь перед выбором. Вернуться в мир я уже не могу, там я со всем порвал, на работу меня тем более не возьмут. А главное - мечта служить церкви, к которой я шел уже несколько лет. Или какой-то ни к чему не обязывающий зво­нок... Сдаю экзамены и поступаю, прекрасно понимая, что это зависе­ло вовсе не от того, как я их сдам. Все поступающие проходили сквозь сито КГБ и Совета по делам рели­гий. ...Звоню Александру Николаевичу. Разговор вроде бы ни к чему не обязывает. Как себя чувствуете? Все нормально? Как кормят? Не уста­ете? Ну и слава Богу. Всего доброго. Все. В чем смысл такого разговора? Че­ловек позвонил, и это главное. Это своего рода проба на «советскость», тест на определение, диссидент ты или нет. Я никогда не был диссиден­том, меня не прельщал этот путь. И брезгливости от контакта с органа­ми власти я не испытывал. Кстати говоря, в 60-70-е годы таким собе­седованиям и такой фильтрации подвергались практически все се­минаристы. Я поступил в 1986 году. Тогда фильтрация стала выбороч­ной: обращали внимание лишь на тех, кто подает надежды, кто кем-то в церкви непременно станет, если не завтра, то послезавтра. Мой класс в семинарии был элитарным, в нем учились только люди с вы­сшим образованием. С нашим-то классом они и «работали». Между прочим, в нашем классе мы друг от друга этих контактов не скрывали и более того - преду­преждали друг друга: сегодня меня вызывают в известное место. Если что-то случится, то я там. Когда воз­вращались со встречи, рассказыва­ли, о чем шла речь, о ком спраши­вали, предупреждали, над кем на­висла опасность. На «собеседование» вызывали, бы­вало, самым необычным образом. Приходило, например, извещение с почты о посылке, идешь за ней, а там человек в сером плаще. Иногда самым неприкрытым образом ка­раулили у выхода: «Следуйте за на­ми». Приводили в конспиративное место. Их было несколько: в гости­нице, в загсе, в государственном музее, который находился в лавре. Последнее предназначалось ис­ключительно для бесед с монахами, которые за пределы монастыря вы­ходили редко. Начинался разговор. События не форсировались, ведь система была рассчитана навечно, на всю челове­ческую жизнь. Они это знали, и мы - тоже. Сначала ничего не предлагали - просто «приручали». Они уже знали о нас все, даже боль­ше, чем мы сами. Ясно было, что у них есть и хорошо разработанные методики психологической обра­ботки. Первые фразы обязательно были «высокие»: мы так же, как и вы, хотим блага православной церк­ви. Осторожное касание политики. А затем - ни к чему не обязыва­ющая болтовня. Какие-то пустяки, Но каждый раз добавляется по пес­чинке. Например, показывают фото­графию кого-нибудь из моих со­курсников по семинарии и говорят: нам только что передали карточку, надо теперь узнать имя, вы не мо­жете нам помочь? Конечно, они и имя его знают, и уж тем более фа­милию. Просто это делалось для то­го, чтобы хоть полную чепуху, хоть совершенный «пустячок», но чело­век сделал по их просьбе. Подписки на сотрудничество я не давал. Са­мое серьезное «предложение”, ко­торое было сделано, - написать свои соображения о том, как улуч­шить... противопожарную безопас­ность здания семинарии. Это на са­мом деле была очередная «на­живка» - просто надо было при­учить человека к тому, что он им все время что-нибудь пишет. Ис­пользовались и методы неприкры­того шантажа. Например, заводи­лись у семинариста знакомые в го­роде. Его приглашали в гости, а это оказывалась специально оборудо­ванная квартира. А дальше все, как в детективе. Подсыпают кое-что а рюмочку, человек впадает в беспа­мятство. А месяца через две ему по­казывают разные пикантные фото­графии. Прием, кстати говоря, фор­мально в органах запрещенный, но им широко пользовались в работе и с семинаристами, и с секретарями обкомов. Можно ли было избежать всего это­го? Можно ли было сказать «нет», «я не буду встречаться»? Открыто, по-моему, никто не решался. Но можно было прибегнуть к разного рода уловкам типа «я потерял ваш телефон» или «я должен посовето­ваться со своим духовником или с ректором». Последних, кстати, тако­го рода советы не смущали. Мы действительно с ними советовались, и никого это не удивляло. Один из нас, правда, поступил остроумнее всех: он предупредил чекистов, что во сне разговаривает. И, знаете, от­стали... Дальше чекисты предлагают давать какие-то отзывы. Сначала - об ино­странцах. На это ведь легче согласиться: иностранцы приехали и уехали, говори и пиши, что хочешь, никто от этого не пострадает. Но протокол составят: такой-то такой-то по нашему заданию встречался с гражданином такой-то страны. По­казывает то-то и то-то... Но в какой-то момент надо было «повязать» человека окончатель­но - сделать агентом и дать ему кличку. Мой Александр Николаевич мне так прямо и сказал: «Понима­ете, я ведь отчитываюсь перед на­чальством, и я должен как-то на­зывать вас». Я предложил все-таки называть меня по фамилии и ника­кой клички не взял. Другие поступа­ли иначе. Иногда давали клички и без ведома. Часто ли мы встречались? Иногда удавалось избежать встреч на не­сколько месяцев. Но в конце концов я стал ощущать очень сильное да­вление. Все началось с того, что разразился скандал в Московском обкоме по поводу моего выступле­ния в Коломенском пединституте зимой 88-го. Это был один из пер­вых массовых диспутов между представителями церкви и носите­лями «господствующей идеологии», который закончился не в пользу госатеиэма. Как это, - профессора и не смогли поспорить с каким-то се­минаристом-недоучкой? Начались неприятности в семинарии. Я стал ходить в кандидатах на отчисление. Мои однокурсники передавали мне, что их кураторы-чекисты прямо предупреждали их, чтобы со мной не общались, если они, конечно, хо­тят поступить в академию., А был 1988 год, тысячелетие Крещения. Как Москву «чистили» перед Олим­пиадой, так теперь «чистили» лавру. И тогда за меня вступился ректор - архиепископ Александр. Очевидно, он смог договориться с органами, чтобы меня не выгнали, но просто послали учиться в духовную академию в Румынию. Странное дело, но там меня никто не трогал. Хотя на­верняка чекисты действовали при Чаушеску вольготно. Последняя моя встреча с ними была уже после возвращения, в августе 1991, дней за десять до путча. Был пере­нос мощей преподобного Серафи­ма Саровского. На обратном пути в самолете ко мне подсел незнако­мый «товарищ» и начал опять ту же «песню»: «Отец Андрей, мы давно хотим с вами познакомиться. Не за­труднит ли вас позвонить в Москве вот по этому телефону...» Слава Богу, не пришлось... Я решил­ся рассказать все это, потому что еще не уверен, что подобное повто­ряться не будет. Поэтому я хотел бы попросить всех, кому пришлось пройти через что-то подобное (осо­бенно людей, служащих е церкви), не молчать, но рассказывать, как именно работают с ними чекисты, как можно им противостоять. А всем остальным я хотел бы в свя­зи с тем, что сейчас пишется об от­ношениях высших церковных иерархов с КГБ, сказать следующее: если вы узнаете, что члены колле­гии Минздрава назначались по сог­ласованию с КГБ, вы не перестанете ходить в поликлинику и не станете всех врачей считать «чекистки в белых халатах»? Но так же и с цер­ковью: если был грех на совести иерархов - это их забота. Греха нет на Христе. И нет на священниках, которые никого не предавали. Если вы сейчас отвернетесь от церкви - это будет посмертный триумф КГБ.