Известно, что на кладбище хоронят мертвецов; туда приходят горожане со слезами и скорбью. Но из чрезмерного соперничества, с каким «батюшки» стараются получить «штатное место» при кладбищенской церкви, нельзя не заключить, что для них кладбище открыто третьего своею стороною — доходною: «Людям — слезы, покойникам — вечная жизнь, а нам — доходы». Я был поражен, несколько лет назад, хороня дочку на Смоленском кладбище, когда, раньше чем впустить гробик в ворота «богатого» кладбища, мне сказал сторож: «пожалуйте в контору» (кажется, чтобы взять пропуск). И на вопрос мой: — А где контора? Отвечал: — В церкви. Шла литургия, церковь была отворена. Я вошел и не могу передать изумления, с каким (в самом храме) прочел вывеску-надпись (огром-ными буквами) на дверях (помнится, на западной стене): «КОНТОРА». Это так же меня поразило, как лет тридцать назад, когда, еще будучи гимназистом, я раз оперся (стоя на улице) на решетку-кдадйища же и, рассеянно смотря на памятники могил, вдруг увидел доску-вывеску, прислоненную к стене церковной, где были двухвершковыми буквами обозначены prix-fixes*: «За место для покойника в первом разряде столько-то. Во втором — столько-то. В третьем — столько-то». И пр. Известно, что гимназисты бывают идеалисты. Не могу передать, до чего изумлен и испуган я был этой доской. А я-то думал, что «батюшки» с нами плачут около гроба. «Надгробные рыдания», «Небесного круга»... А на деле — «КОНТОРА». И такой смешок меня теперь разбирает, когда какой-нибудь этак «конторский человек» проводит в «духовном журнальпе» идею, что вот: 1) философы нынче все материалисты; 2) появилась даже теория эконо-мического материализма, вроде марксизма, которая все явления истории пытается объяснить экономической подпочвой; или что вот 3) «Новый Путь» проповедует не забывать земное, между тем как Христос нам указал, и религия извечно проповедует, что следует помышлять только о духовном, о небесном, о горнем... «Экономический материализм»: да неужели серьезно выражают его полунищие студенты, толкующие, по Марксу, о немецких богатствах, а не гг. «духовные», которые ухитрились даже в центре гробов, даже перед рыдающими о покойниках роди-телями, поставить «КОНТОРУ». С такими-то житейскими впечатлениями и надуманными думами не мог я не относиться скептически и к длиннотитульному Обществу, особенно когда отовсюду начал слышать о миллионных его капиталах. Конечно, дай. Господи, каждому «капитальца». И не сомневаюсь, что «падают крохи» от миллионов и на «сирот». Не сомневаюсь, вообще, что все тут ведется чисто, отчетно (на то ведь и «контора», на то есть и наука бухгалтерия): но только не понимаю, где тут «духовное», «небесное», «горнее»? Были у нас «недороды»; пух народ от голодного тифа; так ведь не то, что пошли, а побежали во множестве русские люди на помощь голодным. Весьма буду обязан г. Председателю «Общества», если он расскажет, как в голодный год он командировал, положим, в Орловскую губернию, или в другую какую «пухнущую», таких-то и таких-то протоиереев, вручив им тысячи из капиталов и сказав: «не мы собрали, а нам собрали, идите и раздавайте народу, что принадлежит народу». Помню, в два разные голодные года, товарищи мои и я откладывали на голодающих то часть учительского, то часть контрольно-го (на службе, в контроле) жалованья; не могу забыть доброй немки и лютеранки, у нас служившей бонною, которая, услыхав от пастора в кирке, что в России голод и добрые люди пусть пожертвуют, стала из десятирублевого своего жалованья, коего значительную, часть высылала старухе матери, отчислять некоторую дольку русским мужикам. Случай так меня поразил и удивил, что с того времени, помню, во мне и совер-шилось сердечное «примирение церквей» и признание Лютера как бы своим, русским, родным проповедником. Ибо он (косвенно и посредст-венно) дал русскому хлеба. Но я все уклоняюсь. Вернусь к «Обществу». Что же оно сделало «духовного», милосердного, нужного, исключительного, что соответствовало бы исключительным его силам (все видное петербургское духовенство), авторитету и богатствам? Если оно устраивало приюты и богадельни — то это доступно средствам, разуму и сердоболию каждого купца. Да и не дико ли было бы даже этого не сделать: ведь явно жертвующие жертвовали Обществу не «для его прекрасных глаз», а именно на благотворение. Тут «Общество» было только казначеем чужих денег. Но что виднейшее и довольно могущественное петербургс-кое духовенство сделало не в пределах этого трафарета, повторяю — доступного каждому купцу, а оригинального, нового, в чем сказалось бы, поэтично и мечтательно, его благое и мудрое сердце? Имея капита-лы, «ворочая капиталами», хоть приложило ли оно старание о придании благочестивого, тихого и скромного вида кладбищам нашим? Дабы это был не «дом торговли», а обитель дорогих наших покойников под сенью Вечного Отца? Да, вот если бы я увидел не только протоиереев, послан-ных в голодный год устраивать столовые голодным, а и других еще протоиереев, в летний вечер сажающих цветы на свежих могилках ими возлюбленных покойников (ибо ведь оттого всенародно мы и зовем священников «батюшками», что имеем иллюзию, что каждый-то свя-щенник есть «отец родной» всем людям)...— было бы другое дело! «Как,— скажет о. Ф. Орнатский, — чтобы протоиерей, в камилавке, с наперстным крестом, начал сам и своеручно сажать цветы на могиле: не соответствует сану». И вспоминается мне из гр. А. Толстого, как он, «суетный поэт» (думал тоже все о «земном»), обрисовал вообще челове-ческую гордость: Ходит, Спесь, надуваючись, С боку на бок переваливаясь, Ростом-то Спесь аршин с четвертью, Шапка-то на нем во целу сажень, Пузо-то его все в жемчуге Сзади-то у него раззолочено. Идет, Спесь, видит: на небе радуга; Повернул Спесь во другую сторону: «Не пригоже-де мне нагибатися». Невозможно не подумать с глубокой грустью, что все «устроение покойника» у нас взяли в свои руки «Бюро похоронных процессий», учреждения чисто торговые и даже иноверные (сужу по одному уездному, в Орловской губернии, городу, где разные принадлежности похоронной процессии, между прочим, и кресты, выделываются евреями ремесленниками). Между тем не дело ли это духовенства, именно как корпорации, как сословия, войти в каждый дом, где есть покойник, и с момента, как закрылись его очи, и до момента, как закроется он землею, взять его в свои любящие, «отцовски-материнские» руки. Пусть бы монашенки обмывали его и читали — добровольно! у всякого! безмездно даже у богачей!— псалтирь над ним. Поверьте, не возьмите вы тут (в трагическую минуту) денег — вдесятеро дадут вам в другой раз: ибо увидят в вас отцов родных, а не «контору» и «спесь», как теперь слишком часто. Итак, обмыв и прочитав псалтирь, пусть церковь и одевала бы покойника в церковную рубашечку; пусть ткут таковые опять же монашенки, и опять же бесплатно (после все вознаградится!); и своим способом, своими средствами пусть отвезет к могилке, опять даровой, и зароет своими руками, да еще и насадит белых роз на могилке, а в год хотя бы раз, в день ангела, отслужит по каждом, по нищем, по безродном, по забытом, панихидку на могиле — и все бесплатно, о каждом; а уж мы, миряне, хором подняли бы на руки такое родное себе духовенство! Но Общество-Длинный-Титул умеет только повторять (очевидно, механически, т. е. без сердечного участия) завещанное от веков, т. е. повертывать стереоскоп затвердевших форм. Будь у него другой пред-седатель, с живою личностью в себе, и он указал бы ему все то, на что здесь указываю я, третий человек. Не в словах наше оправдание, а в делах. В «слове ходит» (хлыстовский термин) о. Ф. Орнатский хорошо; а вот дела... переходят в многоточие. Казенно, конторски, трафаретно; «дух Божий» еще не проносился над «бездной», т. е. над множеством «дел» Длинно-Заглавного-Общества. Без иронии изменяю его титул: просто рука устает прописывать «имя рек» его. В. Розанов Полный текст будет вскоре опубликован на httm://netnow.micron.net/~vc/rozanov/rozanov4.htm
