Музей форума дьякона Кураева (1999 - 2006)

Виктор Тростников. История одного преступления ..царевен добивали штыками.. Читайте эти слова, не отворачивайте от них глаз, ужасайтесь, казнитесь! Каждодневно помните об этом - и дома, и на работе, и даже во сне! Помните, что наши прадеды были иродами! Оплевавшие своих освободителей, проткнувшие штыками своих царевен, - что же мы за люди? История не жает ответа на этот вопрос. Ответ на него должны дать мы сами… Начало девятнадцатого века. На престол восходит ангелоподобный Александр. Во исполнение завета своего родителя он преисполнен решимости отменить крепостное право, но, изучив реальное положение вещей, убеждается в том, что столь коренное преобразование российской жизни необходимо тщательно подготовить и в первую очередь поднять на должный уровень авторитет и силу закона — не создав в России правового пространства, крепостных просто некуда будет освобождать. Он учреждает Государственный совет и преобразует Сенат в высшую судебную инстанцию. В 1803 году издается закон, по которому крестьянин по соглашению с помещиком может освободиться с землей, и по этому закону за двадцать лет стали свободными около ста тысяч душ. В царствование Александра благословенного, как называли его подданные, начало развиваться практически с нуля дело народного образования: была создана правительственная комиссия, выработавшая положение об учебных заведениях, основаны приходские, уездные и губернские училища — последние получили наименование гимназий. В Казани и Харькове основаны университеты, в Царском селе, Ярославле и Нежине — лицеи, в Москве, Одессе и других городах — коммерческие училища. Приобретенная в ходе успешной войны со Швецией Финляндия получила конституцию, которую огласил лично император на открытом им финском сейме. Благодаря неустанному целенаправленному труду царя и способных помощников, которых он сам отыскивал в разных слоях общества, Россия стала выходить из того дикого и беззаконного периода своей истории, который Ключевский назвал “эпохой дворцовых переворотов”. Российская держава существовала, вроде бы, и при Екатерине Второй и даже расширила свои границы путем успешных военных действий против турок, но она, в сущности, представляла собой огромную вотчину дворян-крепостников, а военные победы были захватом новых земель помещиками, нуждавшимися в них для переселения туда своих многочисленных рабов. К началу же войны с Наполеоном это была уже совершенно другая страна, и главное, что в ней появилось, было действие государственных механизмов управления, не зависящих от прихоти отдельных лиц, какое бы высокое положение они ни занимали. Народ быстро почувствовал наличие этой объективной легитимной основы национального существования, и в нем пробудилось чувство принадлежности к великому целому, называемое патриотизмом. При барском произволе екатерининской эпохи этого чувства у крестьян не было. И именно патриотизм простых людей, как показал Толстой в “Войне и мире”, обеспечил победу в Отечественной войне, само название которой говорит о том, за что сражались русские люди в двенадцатом году — за отечество, а не за очередную возведенную гвардией на престол “царицу”. Не проведи Александр своих серьезных реформ, вряд ли мы выстояли бы против нашествия “двунадесяти языков”. После победы над Бонапартом и вступления русской армии в Париж патриотизм русского народа стал еще более сильным и помог быстро восстановить разрушенное врагом и всего за полтора года отстроить сожженную Москву так, что она стала много крате прежней. Казалось бы, чего еще надо? Жить бы нам в мире и согласии, трудясь каждый на своем месте на благо себе и России, укрепляя родную страну, которой Александр правил “железной рукой в бархатной перчатке”, ведя ее к неотвратимому освобождению крестьян. Куда там! Именно после того, как наш царь сокрушил Наполеона, в среде блестящих дворян-офицеров начала распространяться необъяснимая неприязнь к нему, переходящая в ненависть. Пожалуй как раз в эти годы возникает загадочный русский феномен черной неблагодарности, разросшийся потом до грандиозных размеров. Какие чувства и мысли возникли бы в любом другом обществе по отношению к правителю, сделавшему то, что сделал Александр? Реакция, конечно, была бы такой: Наполеон — величайший полководец всех времен и народов, а наш царь его победил, значит наш царь еще выше! Но у нас было иначе. Высшие слои общества, имеющие наибольшие привилегии и больше всех обласканные царем, живущие припеваючи, не отягощающие себя чрезмерными трудами на пользу России, не только не гордились своим великим монархом, не только не готовы были в любой момент отдать за него жизнь, что было бы совершенно естественно для нормального офицерского сознания, но начали подумывать о том, чтобы отнять у Него его жизнь! В оправдание этого иррационального желания они стали создавать какой-то фантастический образ Александра, не имевший ничего общего с действительностью, который почему-то принимался верхами гораздо охотнее истинного. Чуткий к запросам светского общественного мнения молодой Пушкин с готовностью потакал им, сочиняя стихи вроде этого: “Властитель слабый и лукавый, плешивый щеголь, враг труда, нечаянно пригретый славой, над нами царствовал тогда”. На это просто и не знаешь, с чего начинать возмущаться, здесь что ни слово, то гадкая ложь. А неблагодарность тут особенно выпукла: ведь написавший эти строки поэт, любимым героем которого был профессиональный бездельник Евгений Онегин, да и сам изрядный повеса, обвиняет человека, построившего своей волей и энергией новую Россию, в том, что он “враг труда”, а этот человек на свои деньги учил поэта в лично опекаемом им Царскосельском лицее. Хоть бы за свою бесплатную учебу и бесплатное содержание на всем готовом сказал бы царю спасибо! Нет, это слово уже решительно начало выходить из употребления у тех, кто по справедливости должны были бы начинать и заканчивать им каждый свой день. Государь знал о распространении крамолы и первым, как теперь это видно, дал правильную метафизическую ее оценку. Понимая, что враждебное отношение к нему тех, кого он облагодетельствовал, совершенно неестественно и чуждо человеческой природе, он усмотрел причину этого в активности того персонажа, который от века был лжецом и человекоубийцей. Обладавший исключительной способностью воспринимать невидимую составляющую бытия, Александр поставил точнейший диагноз тому несчастью, которое начало с нами происходить: в Россию вселились бесы! В октябре 1820 года государь написал княгине Софье Сергеевне Мещерской следующие строки: “ Мы заняты здесь важнейшей заботой, но и труднейшей также. Дело идет об изыскании. средств против владычества зла, распространяющегося с быстротою при помощи всех тайных сил, которыми владеет сатанинский дух, управляющий ими. Это средство, которое мы ищем, находится, увы, вне наших слабых человеческих сил. Один только Спаситель может доставить это средство Своим божественным словом. Воззовем же к Нему от всей полноты, от всей глубины наших сердец, да сподобит Он послать Духа Своего Святого на нас и направит нас по угодному Ему пути, который один только может привести нас к спасению”. Таким ясным видением духовной сути событий не обладал ни один из трех последующих наших царей, хотя они были замечательными монархами, превыше всего ставящими величие и славу России, и только четвертый царь, которому было суждено стать последним, снова оказался мистически одаренной личностью, так что обрамление просуществовавшего сто лет российского гражданского, общества получилось симметричным. Сходство между Александром Первым и Николаем Вторым выразилось не только в таком сугубо внутреннем признаке, как глубокая врожденная религиозность, но и в почти одинаковом завершении земной биографии: добровольным отказом от царствования. Александр сложил с себя обязанности монарха тайно, инсценировав свою смерть в Таганроге и уйдя в затвор, а Николай сделал это публично, пытаясь актом своего отречения уберечь Россию от внутреннего раздора и усобицы, и вскоре после этого принял мученический венец. Итак, до начала девятнадцатого века у нас было царство, но не было государства, а после начала двадцатого века было государство, но не было царства. И только в столетний промежуток между этими датами мы жили “в некотором царстве, в некотором государстве”. Совсем как в сказке. Это возвращает нас к тому жанру, с которого мы начали разговор. Но уже не к литературной его разновидности, а к фольклорной. Не к той сказке, которая выдумывается писателем, а к той, какая рождена в незапамятные времена как отражение в метафорической форме открывавшейся древнему человеку потусторонней реальности. Исследователи назвали ее “волшебной сказкой” и сумели доказать, что в ее вечном сюжете, одинаковом у всех народов мира, зашифровано путешествие души из нашего пространства в иное, соседствующее с ним. Надо заметить, что весомый вклад в это научное открытие внес наш соотечественник Владимир Яковлевич Пропп (1895 - 1970). Суть сюжета в следующем. Помимо “некоторого царства, некоторого государства”, там есть еще и “тридесятое царство”, куда отправляется герой. Оказывается, это и есть инобытие — то, что в христианстве именуется “Царствием Небесным”. Это невидимый нематериальный мир, связанный с земной действительностью тонкими, но прочными нитями. Первобытный человек хорошо знал о наличии этой связи и понимал, что для устранения время от времени возникающих в здешнем мире неприятностей кто-то должен отправиться “туда”, чтобы обнаружить и ликвидировать нечто такое, что индуцирует оттуда неприятность (например, разыскать тщательно запрятанную кащееву иглу и сломать ее). Это напоминает ситуацию с погасшим в комнате светом: бесполезно вывинчивать и ввинчивать в люстру лампочки, надо выйти из квартиры на лестничную клетку и починить расположенные там пробки. Таким добровольным лазутчиком в инобытие в волшебной сказке становится харизматик, обладающий умением пробираться в “тридесятое царство” и возвращаться из него обратно. Вернувшись он, как правило, женится на принцессе и становится царем, и пока он правит, его подданные веселятся и благоденствуют, ибо его сверхъестественная способность быть в дружбе с потусторонними силами и призывать их себе на помощь позволяет ему мудро править своим народом. Анонимные создатели волшебной сказки утверждают, что лично присутствовали при начале этого харизматического правления (и я там был, мед-пиво пил) и свидетельствуют, что оно несет людям радость. Так мистически отмеченная личность, Божий избранник, основывает царство. Что же касается государства, то это чисто земной институт наведения социального порядка, искоренения зла и поощрения добра в обществе, защиты страны от внутреннего и внешнего врага. Государство — не субъект, а предикат, это устойчивость царства. Но и царство, в свою очередь, не самоцель, оно тоже играет вспомогательную роль, обеспечивая своим подданным условия для спасения души, которая и есть подлинный субъект человеческой истории. Царство дает людям то, о чем христиане молятся в просительной ектений: “да тихое и безмолвное житие поживем во всяком благочестии и чистоте”. Дивные, потрясающие слова, которые без подсказки свыше человек никогда не мог бы придумать! Сейчас считается как бы само собой разумеющимся, что надо как можно громче заявлять о себе, свистеть, орать, кривляться, что угодно вытворять, лишь бы оказаться замеченным. И вот, поверившие в это несчастные идут спиной вперед от Канзас-Сити до Лас-Вегаса, чтобы их показали в кинохронике, или съедают за пять лет автомобиль, чтобы об этом поместили в газете заметку с фотографией. А тут безмолвное житие. Почему? По той причине, что путь крика и выставления себя напоказ есть путь погибели, а путь безмолвия — путь вечной жизни. Тот, кто получает славу у людей, достоин жалости, ибо он не получит ее у Бога. Зато “блаженни кротцыи, яко тии наследят землю” и “блаженни чистии сердцем, яко тии Бога узрят”. Изумительную красоту тихого и безмолвного жития не может не почувствовать всякий, кто только начнет к нему приобщаться, поэтому главной задачей врага человеческого рода является внушение людям превратного представления о цели и смысле существования. И вот, обманутые им простаки сходят с ума, стремясь любым способом, вплоть до самых неприличных, привлечь к себе внимание окружающих. Тот, кто этого добивается, вспыхивает на секунду, переполняясь восторгом, чтобы затем кануть “во тьму внешнюю” — уже на всегда. Чтобы этих одураченных сатаной было меньше и существует “царство”. Царство есть такая форма жизнеустроения, которая вырабатывает общественное сознание, противодействующее подобному сумасшествию и тем самым содействующее делу спасения индивидуальных душ. В “царстве” индивидууму не приходит в голову самоутверждаться таким диким способом, как искусственное увеличение числа людей, знающих о нем, так как он делает это прямым способом: утверждает себя на своем месте через правильное исполнение того дела, к которому он приставлен. Он считает это дело своей царевой службой, а поскольку царь есть Божий Помазанник, то и служением Богу, у Которого и надеется получить славу. Это дает ни с чем не сравнимое ощущение полноты земного бытия. Нашим предкам, жившим в российском царстве и российском государстве, мы должны завидовать не только потому, что многие из них спаслись, но и потому, что все они испытали чисто биологическую радость жизни такого уровня, который нам и не снится. Это не догадка или предположение, это подтверждается записанными и потому дошедшими до нас воспоминаниями того времени, отчетами людей, живших в благословенной царской России. Таких воспоминаний очень много, это целая литература, и тут есть из чего выбрать. Мы приведем отрывок из записей такого человека, который обладал одновременно и способностью чутко улавливать дух эпохи, и прекрасной памятью, и исключительным даром ясного и правдивого изложения, — Льва Толстого. Описывается прогулка на лошадях меду обедом и вечерним чаем. “Федор Иванович пускает лошадь, и мы летим, как нам кажется, с ужасной быстротой. Мы ждем этого момента, и вперед уже замирает сердце. Переезжая мост едем вдоль реки, опять мост и поднимаемся на гору, на деревню, и въезжаем в ворота, в сад и к домику. Лошадей привязывают. Они топчут траву и пахнут потом так, как никогда уже после не пахли лошади. Кучера стоят в тени дерев. Свет и тени бегают по их лицам, добрым, веселым, счастливым лицам. Прибегает Матрена-скотница, в затрапезном платье, говорит, что давно ждала нас, и радуется тому, что мы приехали. И я не только верю, но не могу не верить, что все на свете только и делают что радуются. Радуется Матрена, тетенька, расспрашивая ее с участием об ее дочерях, радуются собаки, прибежавшие за нами, радуются куры, петухи, крестьянские дети, радуются лошади, телята, рыбы в пруду, птицы в лесу. Матрена и ее дочь приносят большой посоленный кусок черного хлеба, раскрывают удивительный, необыкновенный стол и ставят мягкий сочный творог с отпечатками салфетки, сливки, как сметана, и крынки со свежим цельным молоком. Мы пьем, едим, бегаем к ключу, пьем там воду, бегаем вокруг пруда, где Федор Иванович пускает удочки и, побыв полчаса, час на Груманте, возвращаемся таким же путем такие же счастливые”. Обратите внимание: это та жизнь на природе и вместе с природой, которой жила андерсеновская ель в своем лесу. Но в этом отрывке все радуется и ликует, а ель не радовалась. Значит, в том лесу что-то было не так... Не так стало позже и в России. То, что вы сейчас прочитали, написано Толстым уже в двадцатом веке, когда наше русское царство было близко к своей гибели, и он почуял надвигающуюся его гибель, обнаружив, что лошади уже не так пахнут. И не только лошади — вся Россия источала уже совсем иной запах, вызывавший у Толстого грусть. Ему хотелось вернуться в прошлое, в восемьсот тридцатые годы. Но та атмосфера, которую он обонял в девятисотых, улавливая в ней сладкий привкус тления, нам с вами показалась бы благоуханной. Великан мировой литературы, с которым, по выражению Ленина, некого было поставить рядом в Европе, судил о начале двадцатого столетия по меркам вырастившей его середины нашего царства- государства — середины и по времени и по месту, — а мы, инкубаторное поколение, сравнивали бы его с периодами застоя и перестройки. Слава Богу, что нет у нас машины времени: отъехав назад на сто лет, по возвращении в нашу действительность мы задохнулись бы от недостатка кислорода. “Радуются куры, петухи, крестьянские дети”. Особенно, конечно, дети! Ведь они так любят сказку, а этим выпало не только слушать ее от дедушки, но и самим пожить “в некотором царстве, некотором государстве”, о котором она повествует. И эта сказочная страна любила их, как они любили все сказочное. Тихое и безмолвное житие нашей царственной Руси было заполнено массой детей, целыми отрядами мальчишек и девчонок — синеглазых, сероглазых, рыжих, темных, льняных, озорных, стеснительных, нерешительных и бедовых. Они крутились у всех под ногами, носились по двору, по гумну и по улице, что-то замышляли, заглядывали в двери и при притворно строгом окрике взрослого “я вас, пострелы!” прыскали со смеху и исчезали. В жизни русского общества они играли тогда более значительную роль, чем сегодня, хотя бы потому, что их было относительно гораздо больше.